Чтение онлайн

Сначала мы оба, Вале и я, подумали, что по какой-то причине дед не хочет видеть распятие. Но это было не так. Куят требовал, чтобы его избавили от « концлагеря», и притом сию минуту. Речь шла о его собственном бильярдном столе, на котором Валентин демонстрировал обстоятельства «чрезвычайного происшествия». Повинуясь строгому приказу дедушки, я уже сломал кий, при помощи которого Валентин наглядно представил нам внешнюю стену лагеря и проволоку под током высокого напряжения, — теперь Куят желал выбросить из дома это «вонючее кровавое сооружение целиком». Столь же определенно он распорядился и о дом, каким образом следовало выполнить его требование. Напрасно поздний гость пустил в ход все свое приобретенное в парламентских боях красноречие, отговаривая хозяина от «безобразного поступка». Куят возразил, что при всем уважении к Советскому Союзу он не считает Луциенбург колхозом. И тут я понял: Куятом движет не старческий каприз или слабоумие и не внезапный пьяный заскок а ля де Колана, а нечто совсем другое. И всякие возражения с нашей стороны вызовут новый припадок; волей-неволей нам придется подчиниться дедову категорическому императиву, в его, так сказать, двояком смысле.

— Ну вот, ребятки! Сам я не смогу вам помочь, у меня опять наступил медовый месяц с моей angina pectoris. Зато Пфифф вам пригодится.

Пожав плечами, Валентин подошел к бильярду. И тут же заговорил нарочито по-простонародному, на сей раз, видимо, из-за того, что ему, хоть на короткое время и вопреки собственному желанию, предстояло заняться тяжелым физическим трудом.

— На кой нам Пфифф, господин Куят. Грохнуть стол мы и сами сможем. Не такие уж мы с Треблой слабаки.

Мы сбросили пиджаки (я почувствовал себя кельнером, убирающим зал) и вдвоем подняли тяжелый бильярд. Валентин доказал, что недолгое пребывание в лагере не сломило, а, пожалуй, даже закалило его.

— Взяли! — скомандовал он.

— Концлагерь вон, — возвестил дед, неподвижно, наподобие идола, восседая в кресле, в то время как из дымных сумерек на него свысока взирала Смерть с загадочной картинки-гравюры. (Услышав горестную весть о гибели Джаксы, я задал себе вопрос, который так и не додумал до конца, а не похожа ли любая смерть на загадочную картинку.)

Мы осторожно повалили бильярд на бок, и Тифенбруккер со сноровкой опытного мастерового начал отвинчивать от столешницы четыре тяжелые ножки, а дед, не поднимая голоса, возвестил:

— Дахау убрать!

Ухватившись с обеих сторон за выступающие борта бильярда, мы приподняли его грузное туловище, и я почувствовал, что двойная доза эфедрина так хорошо подействовала на меня, что вместе с Валентином мы легко вытащили безногий бильярд на галерею, а за ним и две его неуклюжие ножки.

Не успел Вале вернуться в кабинет каменной башни, как снова накинул на плечи свой блестящий люстриновый стального цвета пиджак (словно рыцарь, который неохотно расстается с латами).

Однако Куят вовсе не счел нашу миссию выполненной.

— Я ведь уже объяснил господам: Дахау нужно убрать с-о-о-о-всем. Поторапливайтесь, сбросьте его вниз, как я вам велел. И чтоб ему пусто было. И чтоб здесь пусто стало! Tabula rasa [198] . Не бойтесь последствий — в худшем случае это чудище свалится на одну из караульных башенок. В свое время они пережили и не такие бомбардировки. Tabula rasa. Быстрей! Быстрей!

Когда, повинуясь приказу, Валентин поднял над головой ножку стола, чтобы сбросить ее на землю с головокружительной высоты меж мощных раздвоенных зубцов, и на него упали дрожащие от фёна медные блики домлешгской луны, при свете которой засверкал его пиджак, его латы — это был вылитый Флориан Гейер кисти Ловиса Коринта…А потом снизу донесся глухой удар, приглушенный, казалось, густыми зарослями. Проделывая со второй ножкой бильярда точно ту же операцию, какую Тифенбруккер проделал с первой, я настойчиво спрашивал себя: что, что я хотел узнать? Какой вопрос должен был задать?

Ножку от бильярдного стола номер три опять сбросил рыцарь, сбросил на безмолвного врага, притаившегося где-то в глубине. За ней последовала ножка помер четыре, сброшенная мной (я походил скорее на нерасторопного кельнера, который спешит избавиться от пустых бутылок).

— Продолжайте в том же духе. Tabula rasa. Vamos, vamos! [199]

— Взя-ли! — с придыханием скомандовал Валентин.

И тут мы подняли на парапет грузное туловище бильярда. Этот громоздкий сундук. И вот уже из глубины раздался грохот, короткий глухой взрыв. А через секунду вокруг нас, во всей долине Заднего Рейна, снова воцарилась ночная тишина, как мне показалось, еще более глубокая, нежели раньше.

По просьбе хозяина Луциенбурга я вытащил из ящика секретера карту Европы, развернул и разложил ее на курительном столике, карту в масштабе 1: 2 750 000, наклеенную на плотный холст, так что углы карты ровно, не загибаясь, торчали за пределами столика. Значительные части Европейского континента: Италия, Германия, Австрия, Венгрия, большая часть Испании — были старательно закрашены разбавленными черными чернилами.

Зазвонил телефон, и Генрик Куят, собравшийся было нацепить на нос очки в роговой оправе, на секунду замер. Я передал ему трубку.

— Гм, — сказал он, — Гм… гм… Причин для беспокойства нет. Хайнер может опять залезть в постель… Да… Тут я са-а-м покуролесил немного… Я, я… Сам, именно… Гм… Мы тут заключили пари, поспорили… Будет сделано. — Протягивая мне трубку, он пояснил: — Это — Пфифф. По моей милости народишко внизу забеспокоился. Мой внук номер два Кверфурт-Хайнер проснулся от адского грохота и поднял на ноги моего шофера-кастеляна. Ну а Пфифф, который всегда паникует, решил, что давосские нацисты совершили на нас покушение, сбросили бомбу. Вот, пришлось соврать насчет пари. Вам, вам, Тифенбруккер, я должен передать следующее: через двадцать минут, не позже, пора подаваться в горы.

— Я готов, — сказал Валентин.

— Кинь-ка мне еще раз трубку, Требла, — приказал дед, — пусть Пфифф соединит меня с Берном. С ночными дежурными в Швейцарском телеграфном агентстве.

— Разрешите узнать, на какой предмет?

— На какой предмет? Дружище, я ведь должен им все это сообщить.

— Что сообщить?

— Что? Ну и ну, гм, ну и ну. Сообщить о последнем цирковом номере Джаксы. Положитесь на меня, эти его скачки завтра же эхом откликнутся на половине земного шара.

Не истончилась ли корка льда в моем мозгу? Во лбу у меня по-прежнему пульсировало.

Валентин заговорил на чистом немецком, почти без диалектизмов.

— С этим сообщением я бы еще повременил денек-другой. Прежде всего я должен убраться отсюда подобру-поздорову. Телеграфное агентство запросит, кто принес вам эту ужасную весть. Придется ответить, что вы как раз сейчас тайком переправляете свидетеля трагедии из Швейцарии в Испанию, чтобы он занял вакантный пост политкомиссара…