Чтение онлайн

— Бег не мой конек, — пытаюсь я отдышаться.

— Ничего не поделаешь, держись, — обернувшись, подбадривает он.

И я держусь. Не знаю, откуда берутся силы, но разрыв между нами не увеличивается. Наконец Йохан окликает меня. Он остановил автобус. «Так делают в сельской местности», — шепчет он, когда мы устраиваемся на заднем сиденье, и я замечаю, как автобус набирает ход, унося нас прочь отсюда — к свободе и безопасности. Когда я все-таки отдышался, нам уже пора выходить, и Йохан машет рукой отъезжающему автобусу, шофер машет в ответ.

— Добро пожаловать в Рунгстед.

— Я знаю этот город. Мы тут жили неподалеку, и я приезжал сюда поваляться на пляже. Всегда выбирал место поближе к киоску с мороженым.

— Нам бы машину. Хотя, возможно, мы решим сейчас этот вопрос, — бормочет он, быстро шагая вниз по улице.

Внезапно он резко сворачивает влево к расчищенному от снега въезду и поднимается к двери двухэтажного дома с соломенной крышей. Дверь открывает женщина, всплескивает руками от нежданной радости:

— Йохан! Так здорово, что ты приехал. Я думала, ты будешь не раньше Рождества! А кто это с тобой?

— Это Петер, я на него работаю, Мы снимаем документальный фильм. — Повернувшись ко мне, он поясняет: — Это моя теща Кирстен.

Я спешу пожать ей руку.

— Чудесно. Проходите же в тепло.

— Мы тут снимали неподалеку и закоченели, и я подумал, может…

— Отличная идея, дорогой Йохан. Я испекла булочки. У Нильсона встреча в Стокгольме. Он вернется поздно вечером. Сейчас поставлю чайник.

— Нильсон — это ее второй муж, он не отец Марии, — шепчет Йохан, пока мы раздеваемся. — Отец Марии умер три года назад.

— Мы как раз говорили о Марии. От нее есть какие-нибудь новости? — спрашивает Йохан, когда мы заходим на кухню.

— Нет, но я очень надеюсь, что девочка приедет домой на Рождество, — отвечает Кирстен, качая головой.

Мы сидим за кухонным столом, пьем горячее какао и едим булочки с льняными семечками, кладя на них сыр бри, как вдруг Кирстен вскакивает из-за стола. Она переживает, как бы с Нильсоном не случилось чего по дороге в такую ужасную погоду:

— Ему всю дорогу от аэропорта ехать на летней резине. Зима в этом году нагрянула внезапно. Я говорила ему, чтобы взял мою машину, но он не любит маленькие автомобили. Что, булочки невкусные?

— Великолепные, Кирстен, — говорю я. — Горячее какао тоже восхитительно, у меня такое чувство, будто я вернулся в детство.

Она громко смеется. Йохан спрашивает:

— Ты не против, если мы с Петером останемся на ночь? Нам нужно взглянуть на сделанное, а завтра с утра продолжить съемки, тут, неподалеку. Мы могли бы разместиться в той комнате в цокольном этаже.

— Что ты, разве можно уложить гостей спать в подвале под землей?!

— Брось эти формальности, мы привыкли ночевать где придется.

— Ну, если вас это не смущает…

— Да, еще одна просьба, — говорит Йохан. — Ты не могла бы на завтра дать нам твою машину? У нас ужасный цейтнот. Ты бы нас очень выручила.

— Я, правда, собиралась ехать в Хёрсхольм в парикмахерскую… Разумеется, Йохан, бери «фиат». Когда ты его вернешь?

— Приеду на нем в Рождество, не поздно?

— Ну… Нильсон на праздники дома, и нам не так чтобы нужны были обе машины. Если он сменит резину на своей, то сможет отвезти меня постричься.

— Огромное спасибо, Кирстен. А сейчас нам надо поработать, пока не пришло время отправляться на боковую.

Йохан подмигивает мне через стол.

Мы спускаемся по лестнице в подвал. Изо рта у Йохана идет пар, и он включает радиатор. В углу комнаты барная стойка, посередине стоит теннисный стол. Стены оклеены обоями с наполнителем из опилок.

— Здесь собачий холод. Дайте я покажу вам, как включается отопление. — Кирстен начинает спускаться по лестнице.

— Уже включили, — говорит Йохан.

— Хорошо, мальчики. Что-нибудь вам принести — чашку чая или кофе?

— Нет, Кирстен, спасибо.

— Звонил Нильсон, он скоро будет. Думаю, он сразу пойдет спать. У него был трудный день.

— У нас тоже, — отзывается Йохан и машет ей рукой.

Я поднимаюсь за Кирстен наверх, и она показывает мне, где туалет. Когда я выхожу, она все еще стоит за дверью и ждет. Я чувствую запах духов и запах ее кожи.

Она хватает меня за рукав.

— Что за фильм вы снимаете? — спрашивает она шепотом.

— Документальное кино. Не могу пока рассказать подробности.

— Секреты иногда небезобидны. Я не раз говорила это Йохану за годы нашего знакомства.

— Такие фильмы, как наш, принято называть разоблачительной журналистикой. Мы ухватили кончик ниточки и теперь посмотрим, куда она нас выведет. Если станем рассказывать о нашей работе направо и налево, те, кого мы хотим разоблачить, мгновенно растворятся в воздухе вместе со всеми фактами. И проекту придет конец.

— Не нужно рассказывать направо и налево — только мне, я никому не передам. Просто я забочусь о тех, кто мне дорог.

— К сожалению, не могу. Но если бы у вас, Кирстен, нашелся ноутбук, буквально на часик…

— У Нильсона есть. Он им никогда не пользуется.

Она поднимается на второй этаж и возвращается с серебристого цвета бандурой, которая весит никак не меньше шести-семи килограммов.

На улице возле дома хлопает дверца машины, и Кирстен спешит в прихожую.

— Пароль — «малышкакирстен» маленькими буквами, — бросает она через плечо.

Я возвращаюсь к Йохану и включаю ноутбук в сеть. Мы молча сидим, накрывшись пледами, и прислушиваемся к тому, что происходит в доме. Тяжелые шаги по коридору, дверь в ванную открывается и снова закрывается, доносятся отдаленные голоса. Я спрашиваю, что случилось с отцом Марии.

— Он покончил с собой в Марбелье. После его смерти Мария получила письмо, в котором он сообщал, что жизнь его невыносима и терпеть это он больше не может. Он не винил Кирстен напрямую, но между строк читалось, что он решил покончить с собой, поскольку за несколько месяцев до этого она от него ушла.

— Но почему она так поступила? — Я ввожу «малышкакирстен».

— Может, Нильсон уже был на примете, не знаю. Вообще-то, она представила нам его лишь год спустя.

— И после развода отец Марии уехал в Марбелью?