Чтение онлайн

Какое-то время мы оба молчим, потом я ставлю чайник и заливаю кипятком растворимый кофе. Сажусь на диван, обтянутый коричневой кожей.

— Где этот Шварцвальд, если поточнее?

Йохан поднимает взгляд от пухлой телефонной книги, которую нашел на полке.

— Как ты знаешь, мы на юге Германии. Сам лес тянется вдоль границы с Францией, а до Парижа километров пятьсот.

— Спасибо, — бормочу я, а мои мысли уже витают вокруг Тао. Он живет в Париже. В пятистах километрах отсюда.

Йохан возвращается к перелистыванию телефонной книги:

— Если я правильно понимаю, то недалеко отсюда находится спасательная служба. Позвоню-ка я им. Возможно, они нам помогут.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Йохан уже с кем-то разговаривает. Трусит вперед-назад, насколько позволяет длина провода, прижав черную трубку к уху. Разговор идет по-немецки, и я не понимаю ни полслова.

Я достаю бумажник и рассматриваю листок с адресом сына. Тао Беллман. Вспоминаю его в профиль на фотографии — я нашел ее на сайте клиники «Мезон Бланш», где он работает. На улице ла Тур-Д’Овернь. Как будто на лицо мальчишки, который все еще прячется в нем, натянули резиновую маску. Беллмановский нос, ясные голубые глаза, полуоткрытый рот и вполне взрослая борода.

Йохан уже дозвонился до Кирстен. Он страшно виноват, но ему нужно название ее страховой компании и номер страхового полиса на машину. Если ему память не изменяет, у них ведь страховка распространяется и на заграницу и машину доставят им домой бесплатно. Извиняется снова, передает мне от нее привет. Звонит в страховую, организует эвакуацию машины и транспортировку ее в Данию.

Желание отправиться в Париж и навестить Тао посещает меня уже не в первый раз. Больница в центре города. Может, удастся убедить кого-нибудь из сотрудников сообщить, где его можно найти.

Я просто хочу постучать в его дверь.

Возможно, он откажется со мной говорить, рассуждаю я, и тогда можно будет утешиться мыслью, что в Париж я прибыл не только из-за встречи с ним. Но я гоню от себя мысль, что он не захочет со мной говорить.

Наверное, логичнее было бы поехать к нему домой на рю Перл в квартале Маре. Больше года назад он приглашал меня на крестины моей внучки, моей первой внучки, но я не нашел в себе сил поехать. Гости, без сомнения, захотели бы узнать мою подноготную, выведать мои секреты и страстишки, и непроизвольно всплыли бы частички неугодной правды. Захмелевшие от красного вина члены семьи подвергли бы меня допросу третьей степени, мне пришлось бы поведать о себе, свет люстр бил бы мне в лицо, а они подтрунивали бы надо мной, издевались и высмеивали меня, сподобившегося создать один-единственный фильм, да и то в незапамятные времена.

Теперь же у меня есть доказательство того, что я все еще существую, дело, за которое я борюсь, которое важнее постоянной работы, премиальных и красивой квартиры в самом престижном районе города. Наш проект возвращает мне достоинство и чувство самоуважения.

Тут до меня доносится рев двигателя, и я замечаю приближающийся к дому гусеничный тягач.

— А вот и они! — восклицает Йохан, выскакивает на улицу и машет рукой.

Мы с Йоханом сидим рядышком на нижней полке в спальном вагоне и едим сэндвич, запивая его пивом. Мы купили все это в киоске на перроне вокзала в Штутгарте. В тот миг, когда поезд трогается, я начинаю расти, надуваюсь, как воздушный шар, — вот я уже размером с купе, скоро заполню весь поезд, потом город, Германию, Европу, земной шар, Млечный Путь и всю Вселенную. Закрываю глаза и невольно улыбаюсь. Ну хватит! Прекращаю расти, выбираюсь за пределы Вселенной, усаживаюсь в цветистом уголке и становлюсь единым целым с птичьей симфонией.

— У меня сын в Париже, — произношу я из своего уголка. — И он сам стал отцом. Я не видел Тао двадцать пять лет.

Сон идет за мной по пятам, и, как только он настигает меня, я заставляю себя разлепить глаза, чтобы не доставить ему удовольствия овладеть мной. Я переворачиваюсь на живот и разглядываю заснеженный пейзаж, проплывающий мимо во тьме, смотрю на часы и вынужден констатировать, что с того момента, как я последний раз выглядывал в окно, прошло не более десяти минут. В таком ритме проходит большая часть ночи, пока наконец ближе к шести сон не отступает. Я уже не помню, о чем он был, этот сон, и меня охватывает ощущение бессмысленности всего вокруг.

Я думаю о Тао и Норе. Во сне я даже не отваживаюсь вспоминать, как их зовут, но теперь шепчу в темноте их имена, и они наперебой отвечают мне: «Да, папа?»

Я помню все, каждую мельчайшую деталь, связанную с моими мальчиками и их матерями. Я не имею права забыть, что матери Тао хотелось ребенка, которого можно держать за руку остаток жизни, а не мужчину, и что меня, после того как она забрала Тао на юг Франции, прервав общение со мной, годами преследовал приблизительно один и тот же сон. Тао стоит высоко наверху, совсем один, у поручня, на палубе одного из огромных круизных лайнеров, швартующихся в Копенгагене, и машет оттуда мне, стоящему внизу на набережной, а корабль тем временем отдает швартовый и плавно выходит из порта в дымку пролива, чтобы много дней спустя причалить к загадочному острову, где моему сыну суждено провести в одиночестве остаток своей жизни. Этот остров я пытался отыскать в своих снах, но всякий раз, когда мой внутренний компас указывал мне правильный путь и я приближался к тому месту, где он должен был находиться, довольно ясно различая его очертания, остров оказывался скоплениями облаков, отражавшихся в воде.

Я всегда знал, что мальчики смогут одолеть любые трудности, вырасти и стать на путь добра. Если меня спрашивали о сыновьях, я отвечал, что они пошли своим путем и мы не докучаем друг другу частыми визитами — к чему это, если мы и так есть друг у друга. Вначале мне казалось, что они обратятся ко мне, когда у них появится во мне нужда, но поскольку от них не было вестей, я сделал для себя вывод, что нужды во мне нет. Как жестоко и неправильно устроена жизнь: мы не с теми, кем более всего дорожим. Отчего бы нам не встретиться теперь, когда мы все взрослые, равные друг другу люди, это было бы великолепно, удивительно! Но нет, это невозможно. Ведь я бросил их, показав им дурной пример. Тебя бросают, после и ты от кого-то уходишь, а потом от тебя тоже кто-то уходит — это замкнутый круг, и нельзя просто закрыть глаза и избавиться от боли. Разве что тебе достанет сил разорвать этот проклятый круг.

Хочется разбудить Йохана и рассказать ему, что мой младший сын, Нор, живет в Нью-Йорке, он актер и уже многого добился, так написано в газетной статье, с которой я не расстаюсь. А еще написано, что в этом двадцатипятилетием юноше, шестой год живущем в Бруклине, есть нечто таинственное, мистическое и притягательное. Он живет один, детей нет.

Рядом со мной на полке материализуется мама Нора, у нее земляничные губы и морщина озабоченности на переносице, она спрашивает, только ли ей это кажется, или у нее пахнет из подмышек; оказывается, она никогда не говорила мне, что ее сердце трепыхается, делает несколько лишних ударов подряд, а потом какие-то удары пропускает, и у нее кружится от этого голова, и что-то не так с кровообращением, поэтому на языке налет. Я говорю ей, что люблю в ней все, все без исключения, и она исчезает.

В статье написано, что Нор получил наследство от дедушки по материнской линии, и это дало ему возможность поселиться в Нью-Йорке, но теперь он неплохо зарабатывает своим талантом. Он только что добился главной роли в остросюжетном телесериале, будет играть лишенного сантиментов журналиста со скандинавскими корнями.

— Да, спасибо, у меня все хорошо, мне комфортно в Нью-Йорке, — говорит Нор в интервью. Жизнь складывается так, как ему хотелось бы, он получает удовольствие от духовной свободы в бурлящем городе, он может делать то, к чему у него лежит душа. Сейчас он отправится на свою привычную пробежку — до Бруклинского моста, через мост, вниз до Пирл-стрит и Уотер-стрит, потом направо по Уолл-стрит, еще раз направо по Бродвею, до Граунд Зиро и оттуда — к воде. Он спустится по Эспланаде вдоль Гудзона к Бэттери-парк, чтобы оттуда вернуться по Уотер-стрит к мосту — и домой.

Мой взгляд снова выскальзывает в окно поезда. Воспоминания о сыновьях снова вспыхивают в сознании. На самом-то деле это всего лишь несколько эпизодов, которые разрослись, как опухоль, и распирают мозг. Там, внутри, словно притаившись за кожей лица, солнце прячется за свою материнскую звезду, как прятался я, как спрятались мои сыновья. Я хотел бы выйти на солнечный свет, бегом побежать обратно, но мне придется взять туда, к ним, всего себя, без остатка, только тогда наша встреча состоится…