Чтение онлайн

— Прошу тебя, прости меня за это, Тао.

— Иногда слова «прости» недостаточно!

— Но ты должен со мной повидаться! Ты не можешь дать мне от ворот поворот, вот так просто. Я твой отец. Мы связаны друг с другом. Мы части одного целого. То, что мы не виделись столько лет, ничего не меняет.

— Для меня это меняет все, — шепчет он.

Домофон, выключаясь, издает щелчок.

Мы с Йоханом спускаемся по рю Перл, и я чувствую, как мне становится все хуже и хуже, пытаюсь перебороть это состояние, глубоко втягивая в легкие воздух, разминая плечи, ноги, вертя головой, но оно уже вцепилось в меня и не отпускает, я для него питательная почва — оно прорастает и цветет во мне, пуская отростки в глубины моего организма. Пот заливает лицо, я поворачиваюсь к Йохану. Тот стоит прямо передо мной и что-то говорит, я вижу, как слова слетают с его губ, но мозг не в состоянии собрать их в осмысленное целое. Я не в силах более контролировать мысли и чувства, которые мечутся во мне, заставляя мозг плавиться, а сердце беспокойно биться.

— Что с тобой? — спрашивает Йохан сипло.

— Просто закружилась голова, это пройдет, — удается произнести мне.

— Сядь на скамейку и посиди спокойно. Я принесу воды.

Я мобилизую всю свою волю, выпиваю бутылку воды, собираюсь с силами.

— Дыши глубоко и спокойно, — говорит он. — Тебе полегчало?

Я чувствую смятение. Мы стоим на тротуаре на оживленном перекрестке, и машины, автобусы, такси и мотоциклы проносятся мимо нас.

— Не так чтобы очень. — Я пытаюсь взять себя в руки. Пальцы рук и ног не слушаются. Вероятно, все дело в нехватке жидкости. — Давай вернемся в гостиницу, — предлагаю я. Внутри у меня все дрожит.

С трудом поднимаюсь по светлым ступеням мраморной гостиничной лестницы, прохожу во вращающуюся дверь к номерам на втором этаже и нахожу свою в спартанском духе обставленную комнату, соседняя дверь — номер Йохана. Ложусь, натягиваю покрывало и разглядываю небо — все в светодиодных звездах. Не исключено, что это такой серьезный тест на зрелый возраст, который должен показать, близок ли мой конец или я где-то на середине пути. Сумею ли я заставить себя сжать зубы и выпрямить спину или мне предстоит сгнить в какой-нибудь парижской сточной канаве? Напрягаю все мускулы тела, набираю полные легкие воздуха и задерживаю дыхание как можно дольше, потом расслабляю мышцы и выдыхаю медленно и спокойно. «Теперь пусть приходят, теперь уже можно», — шепчу я и рассматриваю явно отфотошопленный портрет стареющего круглолицего Альфреда Хичкока с длинной сигарой в зубах. Черная птица с расправленными крыльями балансирует совсем рядом с огоньком на конце сигары. Окно за моей спиной отражается в стекле фоторамки. Окно закрывают шторы, но в щель пробивается узкая полоска света, которая, пока я лежу и разглядываю ее, путешествует через широкую круглую лысину — вниз, между кустистыми бровями, по высокой переносице и еще ниже, минуя рот с зажатой в нем сигарой, к волевому подбородку. Я смотрю во влажные меланхоличные глаза и проваливаюсь в черное пространство, тяжелое от предчувствия непростой судьбы, ожидающей меня. Потом накатывает волна темноты, и я все-таки погружаюсь в сон.

Где-то поблизости негромко звонит мобильный. «Наверное, отец», — думаю я, ощупывая карманы в поисках телефона: он всегда первый, о ком я вспоминаю, когда раздается звонок, однако голос в трубке принадлежит Пернилле, дочке Януса.

— Я вам помешала?

— Вовсе нет, — сбивчиво бормочу я. — Как вы там со всем справляетесь?

— Отлично. Мы с моим парнем убрали из квартиры все лишнее, собираемся красить. Но… я вас не разбудила?

— Вовсе нет, — повторяю я.

— Знаете, я кое-что вспомнила В последние дни жизни отец рассказывал, будто за ним следят.

— Вот как.

— Да, он был в этом уверен, — говорит она совсем тихо. — Отслеживают телефонные звонки и его поиски в интернете. И он часто видел одного и того же человека, который следовал за ним на машине, на велосипеде или просто пешком, куда бы отец ни направлялся.

— Он не говорил, как тот выглядел?

— Как типичный ариец. Лет сорока, высокий, широкоплечий, накачанный, коротко стриженный.

Мне на ум сразу приходит крепыш, снимавший на мобильный телефон гостей, пришедших проститься с Янусом.

— Просто я хотела, чтобы вы знали об этом.

— Правильно сделали, что позвонили. Спасибо.

— Ладно, пойду дальше красить.

— До свидания, Пернилла.

Я уже собираюсь отключиться, когда она спохватывается:

— Да, чуть не забыла главное. Отец говорил, у этого мужчины заметное родимое пятно на руке. А может, татуировка или след от татуировки.

Я чувствую внезапную боль в области шеи. Она распространяется вниз по позвоночнику, вызывая дрожь в руках и ногах.

В мозгу раздается металлическое щелканье метронома, запускающее цепочку мыслей, я пытаюсь гнать их от себя, но они множатся, растут. Страх цепко держит меня за плечи и встряхивает, потом хватает за глотку, я не могу вдохнуть, а мне сейчас так необходим воздух. Тело опять в холодном поту, сердце выскакивает, все плывет перед глазами. Йохан фотограф, он работает на «Нэшнл джиогрэфик». Йохан мой старинный друг, которого я знаю еще со времен Гоа. Он торговал наркотиками и отсидел в тюрьме. Я чувствую жжение в животе, делаю глубокий вдох, успокаиваюсь, снова закрываю глаза.

Незаметно для Йохана я наблюдаю за ним. Я помню, как он пришел в мой номер, я впустил его, мы успели обменяться несколькими фразами, но потом я, по всей видимости, снова заснул.

Он сидит рядом с моей кроватью и листает французскую газету.

— Не закончить ли нам? — спрашиваю я шепотом.

Он вздрагивает и привстает со стула:

— Я думал, ты спишь. Закончить с чем?

— С нашим проектом. Я не уверен, что у меня хватит запала довести его до конца, — говорю я грустно и потихоньку анализирую реакцию Йохана.

— Но мы уже неплохо продвинулись.

— Ты считаешь?

— Что-то случилось? С чего ты вдруг заговорил иначе?

Я скольжу взглядом по трем татуировкам на его руке. Треугольник, вписанный в круг, звезда и знак Ом, у него такой же еще на мочке уха. Меня воротит от одной мысли о том, что «Рейнбоу медикалс» платит ему. Но если это правда, зачем ему помогать мне с проектом?

С другой стороны, Йохан не единственный на свете человек с родимым пятном или татуировкой на руке. Я машинально напрягаю мускулы, словно проверяя их дееспособность, как пилот, проверяющий состояние самолета перед вылетом.

— Не представляю, что бы я без тебя делал. — Я поднимаюсь с постели. — Пойдем куда-нибудь перекусим?

Днем я слишком долго спал и поужинал чересчур плотно. Теперь приходится за это расплачиваться. Переворачиваюсь с боку на бок, на спину, на живот и опять на бок. Мысли вертятся в моей голове по кругу.

Все начинается с ручки двери, на которую я нажимаю ладонью, входя в квартиру Тао. Немного поодаль приоткрыта дверь в гостиную, приятный свет падает из нее в темный коридор. Дверь поддается, и я вхожу в светлую комнату с оштукатуренным потолком и высокими стенами, снизу обшитыми деревом. Широкие доски пола надраены до белизны, стены тоже белые. Чугунная печка массивно высится на черной глянцевой плите, рядом с которой стоит старая полка для дров. В углу возвышается полутораметровая скульптура из железа. Человеческий торс, ребра которого разрезаны посередине и вывернуты наизнанку, так что концы торчат вверх и вниз. Два типично французских балкона выходят на улицу. Жена Тао поднимает на меня глаза и широко улыбается. Она тоненькая, как тростинка, у нее длинные темные волосы, глаза с поволокой и узкое лицо с пухлыми губами. Она держит перед собой маленькую девочку, мою внучку. Не могу вспомнить, как их обеих зовут.

Мы едим мидии со специями, чокаемся белым вином, и я чувствую благодарность. Я обмакиваю багет в приправленный травками суп, кладу на него мидию, отправляю все это в рот, неторопливо прожевываю и запиваю вином.

«Почему ты за все эти годы снял один-единственный фильм?» — интересуется она. Я объясняю, что тому виной различные жизненные обстоятельства. Энергия била из меня через край после фильма, который я привез из Польши, она наверняка слышала о нем, и не проходило недели, чтобы я не начинал какой-нибудь новый проект и не искал на него деньги и партнеров. Чтобы воплотить в жизнь как можно больше идей, мне приходилось работать над несколькими параллельно. Такова киноиндустрия, и я без конца встречался со всевозможными людьми, развивал свои планы, жонглировал сотней шаров, ни один из которых не должен был упасть на землю, но случилось то, что случилось. Понемногу я утратил воодушевление, перестал всем этим гореть и впал в апатию. Я стал крошиться и раскрошился в пыль. Так случилось, а годы продолжали идти своей чередой. «Но что ты называешь пылью?» — спрашивает она. Я потерял самообладание, заметался взад и вперед и занимался уже больше просто тем, чтобы выжить.