Чтение онлайн

Она подает на стол главное блюдо, ягненка со шпинатом, разливает в бокалы красное вино и вовлекает всех в беседу о педагогических принципах француза Селестена Френе, о том, что ученики должны участвовать в процессе обучения и чувствовать ответственность за себя. Она сама училась в школе, где преподавали по методике Френе, и ее дети тоже должны ходить в такую школу. «Не забудьте, что будет еще крем-брюле с кофе и кальвадос», — говорит она, и я чувствую, как тепло от еды и вина приятно разливается по телу. Внезапно до меня доходит: «А где Тао?» — спрашиваю я почти фальцетом. Вопрос остается без ответа.

Я стою на вершине холма и зову его по имени. «Тао!» — кричу я снова и снова, но он не отзывается. Тао — три с половиной, он маленький неугомонный сыщик, и если уж он что-то почуял, то все остальное перестает для него существовать. С этим не было проблем в нашем закрытом дворе в Кристиансхавн, но тут, на ферме в Лангеленде, куда мы приехали на каникулы, все не так просто.

Шестимесячный Нор висит у мамы на животе в «кенгуру», тут все под контролем, но с Тао нельзя спускать глаз ни на секунду. У подножия холма я замечаю низину, где узкие стебли рогоза качают на ветру коричневыми головами и длинными зелеными листьями, стегающими воздух вокруг них. Там, где рогоз, там вода, озерца, болота, бездонная топь.

«Тао! Тао!» — реву я и бегу вниз по склону со всех ног, потом поскальзываюсь, падаю, качусь вниз и ударяюсь головой о пень. Я знаю, что это пень, потому что это последнее, что я вижу, прежде чем потерять сознание. Первое, что я ощущаю, приходя в себя, — это спокойное, влажное прикосновение к лицу. Я открываю глаза и вижу, что мою щеку лижет зверь весом в тонну, поэтому я стараюсь не шевелиться. Чувствую боль в мозгу и думаю о том, сколько я уже пролежал тут наибесполезнейшим образом, в то время как Тао там, наверное… Он мог провалиться в болото, малыш, маленький детектив, он такой любознательный, вечно ему нужно что-то исследовать, наверное, погнался за мышкой или лягушкой, которые завели его далеко от двора. Я ему ясно сказал, что нельзя уходить оттуда, но он забыл, он во власти настроения, и вот теперь… Я инстинктивно поднимаюсь на колени, так что бык подскакивает в воздух на полметра и несется вверх по склону, быстро скрывшись из вида. Я чувствую ужасную слабость, ковыляя вниз к калитке в ограде вокруг пастбища и продолжая звать его: «Тао! Тао!» Однако он не отзывается, и меня все больше охватывает страх, что я опоздал и что с ним…

Я не хочу даже думать об этом. Я опускаюсь на колени и ползу через луг последние метры, пока не оказываюсь на дороге, по которой я бегу обратно к дому звонить в полицию. Уже давно пора звать на помощь, это надо было сделать сразу же, а теперь уже может быть слишком поздно. Дверь в гостиную заперта, тогда как там, внутри, телефон, и мне приходится искать хозяев фермы. Они могут быть где угодно, в поле, в городе, в сарае. Я бегу в сарай. Там на тюке соломы сидит Тао в обнимку с тремя котятами. «Смотри, папа, у них нет глазок». Я падаю перед ним на колени. «Хочешь, заведем кису?»

Я лежу и разглядываю штукатурку на потолке, обрамляющую узором розетку, на которой крепится люстра. Я включил ее, и отблески сверкающего хрусталя скользят по комнате, как частицы по сетчатке глаза, как облака по небу, как солнца по Вселенной, как органы в человеческом теле, как ложь между двумя любящими.

Обмен рассказами о мучающей нас боли начинается с Йохана. Сидя за весьма скудным гостиничным шведским столом, он описывает, как его отец попал в русский лагерь, замаскированный под шахту. Прикончив полбагета с порционным джемом и выпив кофе с теплым молоком, я высказываю мнение, что слово «почему» не самое актуальное, когда речь заходит об обосновании существования Третьего рейха или Сталинской империи.

— Убийство, превращенное в систему и требующее больших человеческих усилий, — это тотальный террор, и это лежит далеко за гранью наших обычных представлений о вине и невиновности. Непостижимо, как миллионы людей могли убивать еще большее число миллионов своих соотечественников или людей определенной религиозной принадлежности и политических убеждений, но масштаб трагедии становится еще более чудовищным, когда задумываешься над тем, что у каждого из убитых были родные и близкие, чья жизнь тоже была разбита вдребезги, — выдает мой голос порции слов.

— Для близких это была огромная травма, — соглашается Йохан. — Самое поразительное, что этот немецкий кошмар не был каким-то единичным явлением. Когда в определенный момент времени все покорежилось, произошло замыкание всех общечеловеческих ценностей, нас это ничему не научило, не стало для нас уроком. Мы делаем это снова и снова, а значит, носим в себе зло, ищущее выхода, потому и вредим другим и самим себе. Страшно задумываться о том, как легко мы утрачиваем контроль над собой и используем все силы для причинения зла. Человек — опасный зверь, его нужно бояться.

— Я ищу новое место, которое стало бы моим, — слышу я свой голос. — С братом и сестрой мы почти чужие, Тао, мой сын, знать не хочет о моем существовании, мама умерла, а контакт с отцом я никак не могу наладить. Но я боюсь, что наступит день, когда его больше не будет со мной. Прости, что без конца говорю о себе.

— Мы, люди, стадные животные, мы не годимся для одинокого бродяжничества, — кивает Йохан.

Было бы чудесно раскурить сейчас косяк, почувствовать под пальцами приятное прикосновение хэша. Я бы купил грамм или два, раскрошил в порошок и смешал с табаком, который я основательно подсушил бы зажигалкой, свернул бы из двух листиков папиросной бумаги косяк и наконец… наконец поднес бы к нему зажигалку и вдохнул сладкий, крепкий дым глубоко в легкие и не выпускал бы его там как можно дольше. Я обещал самому себе, что брошу. Но что такое обещание, кроме как ограничивающий хомут? Я хочу жить своей жизнью. Однако куда бы меня ни забрасывала судьба, я оказываюсь перед Тао, который стоит в дверях, окрашенных синей краской, с вырезанным по дереву орнаментом из змей. Я мечтаю заглянуть ему в глаза, обнять его, прикоснуться к нему. Всего на мгновение. Вместо этого мы всаживаем друг в друга короткие заточенные ножи, мы оба. В спину, бедра, шею, живот, сердце.

Такси останавливается перед гостиницей на рю Риволи, и мы забираемся на заднее сиденье. Взгляд теряется в потоке людей на тротуаре. Постепенно я начинаю понимать, что все происходит будто по кругу. Новые познания и прежний опыт образуют новые комбинации, которые создают новые витки этого движения. Сейчас мне спокойно на душе от мысли, что я часть бесконечного круговорота, начатого когда-то в далеком прошлом и неспособного полностью состояться в далеком будущем без моей скромной лепты. Я принимаю решение, устраиваюсь на сиденье и говорю шоферу одно-единственное слово. Йохан смотрит на меня с изумлением.

Если взглянуть со стороны, мы с Тао — отец и сын — почти посторонние. Разминулись бы на улице, не оглянувшись. Никогда людям не узнать друг друга до конца. Сколько бы они ни провели времени вместе, каким бы прочным ни было ощущение близости, человек прячется в свою раковину от окружающего мира, скрывает свои тайны в глубинах мозга, тела, души, и всегда остаются тени, стремления и мечты, которые он не взялся бы обозначить словом, несмотря на отчетливое ощущение их беспокойного присутствия. Иногда человек пытается откопать все это в своем партнере, но потом отступается. Опыт учит нас, что человека нельзя лишать личного пространства, это самое разумное, поэтому нам удается сочетать все под одной крышей, но за фасадом продолжают копиться и расти опасения. Что меня так беспокоит, что заставляет меня высказывать недовольство чаще, чем прежде, заставляет все больше вещей выбрасывать из головы и постепенно меняться самому, пока я в конечном итоге не предстану иным человеком, отличным от парня, в которого она влюбилась десятки лет назад? Что нам остается делать? Сорваться с насиженного места и сбежать к самому себе? Или остаться, напичкаться таблетками и жить с человеком, которого ты больше не уважаешь и с которым вы больше не живете в унисон?

Моя мама несколько десятилетий своего брака продержалась на лекарствах. Валиум в конце 1960-х, потом более серьезные препараты от хронических болей. Принять полтаблетки, чтобы сон был лучше, — от этого вреда не будет, сказал врач. Она не единственная, кто злоупотребляет такими лекарствами. Дания и сегодня остается страной, в которой сотни тысяч сидят на таблетках, не в силах выносить жизнь, потому что пропасть между людьми с годами растет. Потому что каждый совместный год требует все больше усилий, чтобы заставлять чувства теплиться, поддерживать близость, не давать союзу распасться. Если мы ничего не предпринимаем, то все и заканчивается ничем, не считая растущей боли и тоски по чему-то утраченному. Внезапное ощущение счастья солнечным весенним днем может больше дать сознанию, чем попытки в течение целого года реализовать себя на поприще карьеры и стресса, чем доступ ко всем этим материальным благам.