Чтение онлайн

Он поворачивается и направляется дальше, ведя нас вглубь старого города. Несколько ошарашенные, мы следуем за ним — взбираемся и спускаемся, сворачиваем направо и налево, идем по красной плитке, серой плитке, мрамору, спотыкаемся о разморенных жарой кошек и собак и о завязанные мешки с отходами. Шум от людских толп стоит оглушающий. Маленькие лавочки со съестным, сапожные мастерские, ювелирные магазинчики, пекарни, овощные лавки; продавцы тканей, торговцы коврами, портные и прочий торгующий и ремесленный люд вовсю заняты своим делом; женщины, дети и мужчины толкутся в извилистых улочках, наперебой расхваливая цены и товар. Наш проводник идет в нескольких шагах впереди, и люди беспрекословно уступают нам дорогу. Я замечаю, как в нашу сторону бросают обеспокоенные взгляды, словно зная что-то такое, о чем мы не подозреваем. Мы сворачиваем на улицу пошире, ведущую круто вверх, чтобы потом спуститься узким проулком, который называется улица Салах Дин Аль-Аюби. Оказываемся на торговой улице: кто продает экологические средства для мытья посуды и стиральный порошок в красных картонных упаковках, кто яйца, кто апельсины и бананы или специи. В воздухе стоит сладковато-удушливый запах от испражнений множества связанных кур, которые лежат на перепачканных коврах или плотно набиты в клетки, и от крови на разделочных столах мясников. Мы проходим еще один крупный перекресток, откуда улочки разбегаются во все стороны — по сути, это крошечная площадь размером, может, в двадцать квадратных метров. В ее центре стоит на колесах вольер со множеством посвистывающих волнистых попугайчиков, перелетающих с места на место.

Наш провожатый останавливается перед коричневой деревянной дверью. Я запрокидываю голову и смотрю на узкую полоску неба высоко вверху, между домами и ведущими куда попало трубами. Где-то поблизости хрипло кричит петух. На неровной стене, украшенной восемью желтыми плитками, зелеными буквами выведено: «Рейнбоу Импорт/Экспорт».

Я еще не решил, как нам вести себя. Мы обсуждали с Йоханом разные сценарии. Самое важное — успеть как можно больше отснять. Что касается звука, то придется довольствоваться родным микрофоном камеры. Ловлю себя на странном ощущении, как в юности перед экзаменом: дрожь и ужас ожидания отступают и возвращается ледяное спокойствие. Перво-наперво нужно попасть внутрь. Йохан решает сам вести переговоры, а честь снимать доверяет мне. Включаю камеру. Йохан подходит к двери и стучит. Наш проводник отступил в сторону, в зону, недоступную взгляду, как раз засверкавшему в звездообразном дверном глазке.

— Кто там? — хрипло доносится из-за двери.

— Мы волонтеры, хотим добровольно участвовать в вашей деятельности в Африке, — говорит Йохан на ломаном английском.

Глазок пустеет. Секунды бегут. Наконец дверь открывается, и на нас подозрительно взирает высокий худой человек. Прежде чем он успевает открыть рот, я направляю на него камеру, и в то же мгновение перед ним вырастает Йохан и оттесняет его обратно. Я делаю мужчине знак молчать, прикладывая палец к губам.

Оглядываюсь в поисках нашего спутника, но его и след простыл.

Мы почти бежим по коридору, который заканчивается еще одной дверью, и оказываемся в помещении с высокими потолками. Стены его украшены традиционными коврами разных оттенков красного. Слева спиной к нам сидит женщина, уставившись в светящийся монитор компьютера, а справа стоит одетый в черное мужчина в оранжевой бейсболке с надписью Spoiled. Он словно прирос к полу, направив на нас ствол автомата.

— Что-то вы припозднились. Мы вас ждали еще до обеда.

Я резко оборачиваюсь. Йохан застывает на месте и оглядывается. Гертруда Фишер поднимается из-за стола и смотрит на нас с улыбкой, скрестив руки на груди.

— Да, правы были те, кто назвал вас наивными ребятами, утратившими всякую связь с реальностью, — продолжает она и разглядывает нас все с той же фальшивой, прилипшей к губам улыбкой. Затем переводит взгляд на мужчину в бейсболке и кивает на дверь в дальнем конце помещения. Очевидно, имеется в виду, что нас следует увести.

— Может, хотя бы объясните, зачем вы ввязались в эту грязную историю? — успеваю выкрикнуть я. — Чего вы хотите добиться?

— Ни больше ни меньше как спасти цивилизацию, — произносит она резко. — Мы обязаны создать условия, при которых поколения, идущие нам на смену, смогут жить и развиваться, мирно сосуществуя друг с другом. Мы хотим сделать миру превосходный подарок, печемся о благе миллионов! В масштабах нашего замысла вы оба — не более чем пешки. Однако из-за того, что вы влезли в это дело, нам многое приходится восстанавливать. Это действует на нервы, хотя в целом на ситуацию не влияет. Тебе, Петер Беллман, надо было держаться от нас подальше, снимать свои рекламные пустячки да косяки покуривать. Ладно, сделанного не воротишь. Вы, конечно, славно повеселились, но играм настал конец.

Она кивает своему подручному, и тот толкает меня в спину стволом.

За дверью начинается спуск в темный подвал. У входа на потертом офисном стуле сидит человек и читает журнал при свете керосиновой лампы. Нас ведут дальше — в кое-как освещенную бетонную трубу. Конца ее не видно, воздух тяжелый и влажный, со сладковато-пряным запахом. Впереди, в нескольких сотнях метров, маячит какая-то фигура.

Она отступает в сторону, пропуская нас вперед, а охранник Гертруды Фишер быстрым шагом возвращается обратно. Понемногу труба выравнивается, мы движемся горизонтально, но вскоре снова начинаем спускаться, пока не упираемся в деревянную лестницу. Лезем по ней вверх, где нас ждет еще один человек. Нас ведут по какому-то коридору, и вдруг меня вталкивают в камеру. Пытаюсь оглядеться и тут же получаю удар в лицо. Дальше — мрак беспамятства. Прихожу в себя от жгучей боли в плече и вижу в руке ударившего меня человека шприц. Он бросает его на пол.

Деревянная дверь с шумом захлопывается, и в замке поворачивается ключ.

Из коридора доносятся крики, но уже издалека. На камеру опускается прохладная дымка, меня пробирает озноб, но в следующую минуту тело заливает волна жара, страшно хочется пить… Где-то вдали голоса бьются о парапет набережной и тонут в холодных волнах. Словно все голоса, песни, звуки — все, что когда-либо касалось моего слуха, теперь стучится в мозг, хочет заявить о себе, стремится быть замеченным. Звуки подминают друг друга, а я не в силах пошевелиться, только чувствую, как пот струйками стекает по затылку, лицу, шее, как потрескивает что-то за лобной костью. Кто притащил сюда этих двух змей, пожирающих распухшие тела друг друга? Откуда взялись стайки безголовых кур и почему из обрубков их шей брызжет кровь? Почему чайки клюют глаза Тао, а он не сопротивляется? Почему клювики волнистых попугайчиков и зубы у кошек — в крови? Почему я сам перепрыгиваю с карниза на карниз, так что осколки стекла на стенах изрезали мои ноги? В этом, без сомнения, есть какой-то смысл, причина, ясная как божий день, но объяснение не здесь, не в этой комнате и не в этом мгновении, ибо сумерки преисполнены тишины, если не считать птиц: черный дрозд непостижимо прекрасно поет на верхней ветке сосны, ее плавно раскачивает ветер. Я спокойно дышу, кругом покой, опасности нет. Взгляни на серебрящийся луч, на то, как превращает он морскую гладь в зеркальную.

Я пролетаю над арабскими кварталами и боюсь потерять высоту и упасть вниз, к ногам моих врагов, они убьют меня. Руки рассекают воздух со свистом, будто крылья пролетающих мимо лебедей.

Я слышу шепот, дверь открывается, и я вижу рядом с собой человека, это Йохан, он берет меня за плечо и пытается поднять на ноги, крича, что времени нет.

Как ему удалось выбраться? Не он ли сам подстроил для меня эту ловушку? А теперь решил открыться? Если мне удастся выйти отсюда, я больше никогда в жизни не буду полагаться на других людей. Я отказываюсь подниматься на ноги. Тогда Йохан садится на корточки и пытается завладеть моим вниманием:

— Петер. Нам нужно уходить отсюда, понимаешь? Тебе нельзя здесь оставаться.

Его голос так ласков, так бережен, он заставляет меня идти наперекор внутреннему голосу.

— Дружище, — бормочу я, хотя узнаю Йохана с трудом.

Он опять берет меня за локоть. Нас окружают тени трепещущих крыльев, клювы терзают нас. Он тащит меня за собой к крутой лестнице, которая ведет почти вертикально вверх, к резко бьющему в глаза свету электрической лампочки. Йохан открывает люк, я карабкаюсь вслед за ним, и мы оказываемся в почти полной темноте, лишь кое-где сквозь доски пола видны полоски света. Йохан захлопывает крышку люка, он бежит, и я едва успеваю броситься за ним и летящими птицами по узкому проходу. Он открывает массивную стальную дверь. Мы вываливаемся в маленький проулок, все еще в треклятом арабском квартале. Я, спотыкаясь, бегу за Йоханом, продираясь сквозь толпы мужчин с заросшими недовольными лицами, женщин в платках и с недоверчивыми взглядами, ревущих детей и визжащих кошек. Волна крови несет меня через сумерки, в то время как они что-то говорят мне, кричат мне вслед, бормочут свои заклинания и проклятья, изливают свою ненависть, которую они вынуждены подавлять в себе, ненависть ко всему, что олицетворяет собой белый мужчина, безбожник, не чтущий Аллаха. Вот кто-то хватает меня за руку и тащит назад, я оборачиваюсь и смотрю в налитые кровью глаза Лизы Майер, она шепчет: «Спасайся!» Вырываясь, налетаю на мужчину, застывшего, как статуя. Я пристально смотрю в подернутые дымкой глаза Кристиана Холька и замечаю пулевое отверстие у него во лбу. У меня вырывается крик, я снова вскакиваю на ноги, Йохан уже скрылся из вида, и я бегу что есть силы, расталкивая людей у себя на пути, сбиваю их с ног одного за другим, пропуская мимо ушей их гневные окрики, я понимаю, что нужно спешить, нет времени остановиться и помочь Кирстен, которую вывесили из окна вниз головой — ее рот раскрыт, и глаза вылезли из орбит. Сворачиваю в сторону и несусь вниз по узеньким переулкам, открывающимся передо мной. Я уже почти достиг микроскопической площади, той, где вольеры с волнистыми попугайчиками, до меня уже долетают птичьи пронзительные крики, но это кричат не попугайчики, это маленькая Моника на руках у Тао: вон они стоят, вокруг них — страшные красноглазые женщины в платках, в руках у них ножи. Хромая, я вбегаю в толпу женщин, хватаю Тао за плечи. Его руки выпачканы в крови, и он показывает на Монику, ее горло перерезано почти до позвоночника. Он трясет меня и кричит мне в лицо, что это я все погубил. Я отталкиваю его и оглядываюсь в поисках Йохана, бегу дальше — направо, опять направо, но улочка заканчивается тупиком, и я несусь обратно, налево, опять налево, спотыкаюсь и падаю рядом с собакой, у которой из пасти торчит хвост волнистого попугайчика, перышки шевелятся, но это, наверное, просто от ветра, или он еще жив — в пасти мертвого пса? Пытаюсь подняться и падаю опять на чье-то тело, оно лежит прямо поперек переулка. Переворачиваю труп и вижу, что это мой отец, он в арабской одежде, и я начинаю кричать. Я бегу и кричу, кричу и бегу.

Где я? Машина. Салон отделан кожей. Ага, это «сеат» Кристиана Холька. Черт, голова болит невыносимо. И во всем теле тяжесть. Автомобиль несется по ровной, как стрела, асфальтированной дороге, среди пустынного желто-серого ландшафта с низкими кустарниками и приземистыми деревьями. А там, вдали, к небу поднимаются горы. У меня в ногах стоит сумка. Заглядываю: камера, мой ноутбук, блокнот Януса, мои собственные записи и пакет с деньгами. За рулем рядом со мной — Йохан. На заднем сиденье, привалившись друг к другу, спят Сара и Мария. Ощущение такое, будто кто-то произвел основательную чистку моих мозгов, удалив из них воспоминания — все до одного. Йохан протягивает мне карту Северной Африки.

— Мы вот здесь. — Его палец упирается в точку между городами Фес и Риссани.

— Долго я спал?

Голос у меня хриплый, в горле першит. Заглядываю в бардачок в поисках пастилок от кашля, но обнаруживаю только бинокль и пистолет. Пусть лежат, где лежали.

— Прилично, — отвечает Йохан и кивает на карту. — Видишь вон тот кружок на территории Алжира? Это отмечено место расположения лагерей беженцев под Тиндуфом, примерно в тысяче километров отсюда. Условия там просто ужасные, каждый день сотни людей умирают от болезней и голода. Но помощь уже на подходе. «Рейнбоу медикалс» под патронажем ООН выделила средства, и в Тиндуф направляется группа врачей с передвижным госпиталем. Беженцам будут сделаны прививки от самых опасных, смертельных заболеваний. Ну а девочки получат дозу недавно разработанной экспериментальной вакцины от малярии. Отличная вакцина, но есть у нее, знаешь ли, одна особенность: от малярии-то она помогает, но навсегда лишает женщину репродуктивной функции. По моим данным, передвижной госпиталь прибудет в лагеря через двое суток. Нужно успеть туда раньше и устроить им хорошую встречу.