Чтение онлайн

И тут падает Гусейн-заде, сбитый динамовским защитником. Судья назначает штрафной. Тренер бакинцев в эти оставшиеся минуты и решил выпустить Далманова — надо же когда-нибудь попробовать парня в серьезной игре!.. Счастливый Фарман с номером «18» на спине выбежал на поле и, заняв удобную позицию, поднятой рукой попросил у товарищей мяч. Никто не возражал, потому как измотались в игре.

В эти последние минуты и произошло то, о чем потом долго говорили, писали… Бакинский защитник пробил штрафной на устремленного вперед Далманова. Фарман принял его в прыжке, перевел себе на ноги и, бурно наращивая скорость, устремился к штрафной площадке. Ему наперерез бросился защитник динамовцев, рослый и сильный, который, словно танк, мог смять Фармана. Однако Далманов ложным движением вправо обманул киевлянина, и мяч прошел вместе с тощим и смуглым, никому не известным парнем.

На пути Фармана стал второй защитник, и, пересекая поле, бежал капитан динамовцев. Ни тот, ни другой не успели на какие-то доли секунды. Далманов красиво перекинул мяч через второго защитника и, пока тот разворачивался, уже был за его спиной, выходя один на один с вратарем. И с ходу, не сбавляя скорости, Фарман, как это он не раз делал, еще в уличной команде, взмахнул широко правой, имитируя удар по мячу. Вратарь, приняв жест за чистую монету, бросился в дальний угол. Фарман в следующее мгновение, когда рядом уже выросла фигура динамовца, несильным ударом левой послал кожаный шарик в пустые ворота.

Трибуны взорвались ревом и свистом. Фармана тискали, поздравляли, обнимали, а болельщики продолжали неистовствовать. Киевляне не любят, чтобы на их поле забивали мячи родной команде. Впрочем, этого не любят и в других городах.

Динамовцы начали с центра. Игра обострилась, словно у футболистов появилось второе дыхание. Киевляне предприняли длительный штурм ворот гостей, однако буквально на последней минуте динамовцы были вынуждены снова вынимать мяч из собственных ворот. Лидером стремительной контратаки вновь оказался Фарман Далманов. Он оттянул на себя защитников и потом точно послал мяч вдаль, к штрафной площадке, к набегавшему сбоку бакинскому форварду…

Ничейный счет вполне устраивал бакинцев. Они улетели домой, отобрав одно очко у киевских динамовцев, у одной из сильнейших команд страны. А Фарман Далманов прочно прописался в основном составе «Нефтяника».

В Баку Фармана встречали как героя. О нем были написаны очерки в спортивной и молодежных газетах, его имя замелькало в отчетах о футбольных матчах на первенство страны, его фотографии публиковались в азербайджанских журналах… Студенты института сразу стали называть его «наш Фарман». Да и не только студенты.

Два сезона успешно выступал Фарман Далманов на различных стадионах страны, защищая спортивную честь республики. Время было уплотнено до предела — игры, тренировки, учеба… Известность навалилась сразу. Его узнавали на улице, останавливали незнакомые люди, приглашали на свадьбы, банкеты…

Именно в это время Фарман понял ту истину, что все люди делятся на группы: на тех, которые обожают футбол, и тех, которые к нему, мягко говоря, равнодушны… К числу вторых относился и профессор Ардашевич. Владимир Константинович был влюблен в свою геологию. Он, невзирая на спортивные заслуги студента, требовал от него выполнения учебной программы. И Фарману приходилось выкручиваться, выкраивая часы для подготовки курсовых, для сдачи зачетов…

Жизнь катилась стремительно, но, казалось, по верному пути. И вдруг все полетело кувырком… Серьезная травма левой ноги. Гипс. Больница. Тишина палаты. Есть время, чтобы хорошенько подумать и о прошлом и о будущем.

Травму Далманов получил на своем стадионе во время игры с теми же киевскими динамовцами. Ирония судьбы!

— Доктор, только правду, — умолял Фарман. — Смогу ли я потом играть?

— Потом, возможно, но только не в ближайшее время.

Хирург тоже был заядлым болельщиком футбола, однако одного этого недостаточно, чтобы мгновенно срастить порванные сухожилия и ликвидировать перелом. Тренеру Исламову он сказал более откровенно:

— Тренироваться сможет не раньше, чем через год. Да и то под большим вопросом.

Далманова посещали игроки команды, рассказывая о новостях, о матчах. Болельщики засыпали палату фруктами, сладостями, цветами. Однако с каждым днем их становилось все меньше, и Фарман отчетливее сознавал, что он невольно отдаляется от футбольной жизни. Болезнь и спорт — понятия несовместимые.

Лежа на койке с закрытыми глазами, Фарман обдумывал свое положение. Ему уже за двадцать, а специальности еще нет никакой. Вспомнил слова отца, сказанные три года назад: «Футбол не специальность для серьезного мужчины. Он кормить не будет». Что ж, старый буровой мастер оказался прав. Он много повидал и умеет понять стержень жизни. Фарман лишь здесь, в больнице, впервые согласился со словами отца. Футбол оказался красивым мимолетным эпизодом, но не обеспечил будущего. Вдобавок забрал здоровье…

Единственным спасением оставался институт, который он почти закончил. Как хорошо, что не бросил учебу! Многие подтрунивали над ним, когда Фарман корпел над конспектами, чертежами, курсовыми работами.

— Бросай! На кой черт тебе геология, и так проживешь! А сойдешь с поля, пойдешь тренером. Футбол захватывает на всю жизнь!

Но он не поддавался на уговоры. Их в команде было трое — студентов, которые держались за свои институты. Их даже называли «братством обреченных», потому что, когда другие футболисты шли в кино, в театр или на прогулку, эти трое оставались в номере гостиницы и обкладывались книгами, конспектами…

Фарман выписался досрочно, едва только сняли гипс и он начал ходить.

— Мне надо ехать на практику, а не валяться в постели, — объяснял он врачу. — Диплом писать.

Профессор Ардашевич, взглянув на прихрамывающего дипломника, на его повзрослевшее лицо, понял, что одна страсть в сердце неугомонного Фармана погасла, и, кажется, навсегда… Профессор был однолюб и не мог смириться с тем, что у Далманова страсть к футболу брала верх над геологией. А геология, по мнению профессора, это такая строгая и капризная красавица, которая не терпит соперниц, и свое сердце ей следует отдавать без остатка, ибо без этой преданности геолог в далеких поисковых экспедициях будет обречен на безысходную тоску, будет чувствовать себя не первопроходцем и открывателем, а неудачником, обделенным судьбой. Профессия тогда не окрыляет человека, а тяжелыми гирями виснет на ногах. И вид озадаченного Фармана лишь крепил решимость профессора. Что говорить, это он сам наметил Далманову поездку в Сибирь. «Если Фарман настоящий геолог, то Север увлечет его своими нераскрытыми возможностями, — рассуждал Ардашевич. — Ну, а если нет, то на том и поставим крест. Зачем профессия, не приносящая радости? Станет футбольным тренером…»

Профессор по одному виду Далманова понял, с какой целью тот пришел, и потому встретил его холодновато:

— Все давно разъехались на практику, а наш знаменитый Фарман прохлаждается.

— Так не по своей вине, Владимир Константинович…

— Ломать конечности особого ума не требуется.

— Так что я, по-вашему, нарочно?

— Меня эта сторона дела не интересует. Факт налицо. — Ардашевич, взглянув на часы, встал и вышел из-за стола. — Извини, Далманов, мне некогда: заседание ученого совета. А просьбу твою удовлетворить не могу.

— Вы же не знаете, о чем я хочу вас просить?

— Представь себе, читаю мысли на расстоянии, — профессор подошел к книжному шкафу, вынул тощую потертую папку. — А я тебе тут кое-какие материалы подготовил, думал, пригодятся. Я перед войной был в Западной Сибири, только в южных районах.

Владимир Константинович провел ладонью по папке, немного помолчал, видимо вспоминая о прошлом. Потом сказал скорее самому себе, чем Далманову:

— Думал сам когда-нибудь… Только окрепну после ранения… А время не ждет. Чем дальше, тем сложнее… Вот так-то, Фарман!