Чтение онлайн

— Давай, давай, джигит! Работай немножко. Я пойду чай-пой делать.

И, вытерев полой старого грязного халата потное лицо, отправлялся в чайхану, что располагалась в глубине заводского двора, где протекал неширокий арык, и имела выход на улицу. В чайхане с рассвета до позднего вечера приятно шипел пятиведерный медный самовар, вокруг которого теснились округлые фаянсовые чайники и стопками лежали разнокалиберные пиалы. Рядом с чайханой помещалась столовая — «ошхона». Юрка помнил грузинские столовые, где готовилось множество разнообразных национальных блюд — дорогих и дешевых, но всегда аппетитно ароматных и вкусных, щедро приправленных зеленью и перцем. В «ошхоне» тоже готовили национальные узбекские блюда: рисовый суп мастава, лагман, длинную лапшу, маленькие пельмени, которые назывались чучвара, и плов. Да еще в огромном черном котле, под которым постоянно горел огонь, в кипящем хлопковом масле румянились куски рыбы, главным образом свежевыловленных сомов. Хорезмийцы, как узнал любознательный Юрка, в отличие от других узбеков, охотно ели рыбу. Они даже в плов иногда клали рыбу вместо традиционной баранины. А неподалеку от завода, на противоположной стороне улицы, находился базар. Продавцы располагались прямо на земле, выставляя в огромных плетеных корзинах виноград, яблоки, айву, гранаты, инжир. Инжир здесь, к удивлению Юрки, укладывали в плоских корзинах плотными рядами, срезав предварительно верхушку вместе с хвостиком, обнажив таким образом мелкие зернышки, которые мальчики, смеясь, называли «клубком червей». Ряды инжира перекладывали виноградными листьями. Он лежал почти спрессованный, сдавленный, пустив слегка сок, отчего казался янтарно-прозрачным. Здесь же громоздились горы арбузов и дынь, знаменитых хорезмских и чарджоуских дынь, слава о которых идет по всей Средней Азии.

Муса, надо отдать ему должное, взваливая работу на Юрку, никогда не забывал о нем. Бригадир любил хорошо поесть. Сам умел великолепно готовить и охотно посвящал молодого напарника по работе в секреты восточной кухни, учил тонко стругать лук, резать соломкой морковь для плова, варить рис красным и янтарно-желтым, с изюмом, с айвой, с чесноком…

В рабочие часы Муса отправлялся на базар, заготовлял продукты и выбирал дыню. Выбирать он умел мастерски. Возьмет в руки, качнет, окинет глазом, прикинет на вес, похлопает заскорузлой ладонью и определит точно: красномясая или ананасная, белая сочная, но безвкусная; или бросит коротко — «мед».

К восточным блюдам, которые готовил Муса, Юрка так и не пристрастился, но зато на всю жизнь усвоил умение выбирать и ценить дыни.

Насытившись, Муса поудобнее располагался на кошме. Поджав под себя ноги, разливал по пиалам зеленый чай: Отхлебывая горячий напиток мелкими глотками, Муса начинал рассказывать о своей жизни, о Фергане и Ташкенте, Самарканде и Термезе, Мары и Бухаре и других городах и кишлаках, где ему довелось побывать, поменять кучу профессий, ни одну из которых он до конца не освоил и не полюбил…

Кем только не был Муса — продавцом лепешек и водоносом, погонщиком верблюдов и сборщиком хлопка, плотником и кожевником, арбакешем и подмастерьем у сапожника, работал на добыче газганского мрамора и под Бухарой был землекопом у московских археологов…. Больше половины намеченного срока прожито, а дела настоящего нет в руках.

Слушая красочные рассказы Мусы о его хождениях по земле, Юрка вдруг неожиданно понял пустоту такой жизни, печаль суетливого существования, когда нет устремлений, мечты. Как говорят в Грузии, гора высокой кажется только снизу: не топчись на месте, двигайся вверх и доберешься до вершины, взглянешь на мир глазами орла. У каждого есть своя вершина, не обходи ее.

Много разных дум переворошил в своей голове Юрка. И сидя вечерами на пологом берегу беспокойной Аму, торопливо несущей свои мутные воды к далекому Аралу, и в часы бесконечной работы под палящим солнцем. Думал об идее своей жизни и старался найти применение нераскрытым силам.

Таяли на глазах горы хлопка-сырца, исчезая в прожорливой пасти. Липкий пот щипал глаза, оставлял грязные следы на пропыленном лице, на загоревшем до коричневой густоты молодом крепком теле. В горле постоянно першило от сухости, а на волосах, на бровях и ресницах оседали белые ворсистые пылинки ваты…

Как-то взглянул Юрка в обеденный перерыв на свое отражение в маленьком осколке зеркала, и почему-то на миг представилось ему, что на ресницах не хлопок, а пушинки снега и морозный иней… Щемящей тоской сдавило сердце, и он остро почувствовал свое одинокое существование. Таких морозов, чтобы изморозь оседала на бровях, Юрка отродясь не пробовал. Но у него в кармане хранилось письмо от товарища, которое пришло с месяц назад. В нем, между прочим, сообщалась новость, что предмет его тайного обожания находится в Ленинграде и, кажется, собирается выйти замуж… Юрку неудержимо потянуло в Ленинград. Нужно было начинать делать свое будущее.

Ленинград поразил красотой и фантазией, четкостью линий и роскошью зданий. На Юркино счастье стояли теплые осенние дни. Теплые для ленинградцев, ибо Юрка прибыл из краев, где в сентябре буйствовало летнее пекло, и потому сразу ощутил прохладу, натянул на плечи куртку. Ходил, глазел, восхищался. Острые Юркины глаза как-то сразу выделили три главных цвета города, создававшие ему колорит и своеобразие, — блекло-голубой цвет, зеленый и серый. Блекло-голубой — это северное небо. Зеленый — парки, скверы, деревья вдоль улиц. А серый — Нева, камень, гранит…

Юрка ходил и внутренне улыбался от удовольствия видеть такой город, где произошла революция и укрепилась правильная мысль всеобщего богатства и равноправия. Ему казалось, что наконец наступает время, когда хлеба и еды будет столько же, сколько воздуха и воды на земле. Своим молодым восторженным разумом он верил в приближение новой эпохи, потому как руки человека уже освобождены от цепей, а душа от унижения, и здесь, на шестой части земной планеты, рабочие люди начали воодушевленно и по своему разумению лепить новый мир. Юрка Эревьен тоже хотел приложить и свои силы к напряженным усилиям общества, готов был терпеть неудобства и материальные лишения, откладывая личное благополучие до грядущего завтра. В сердце у него было много нерастраченных сил и радости.

Деньги, заработанные на хлопкоочистительном заводе, как-то слишком быстро утекали из кармана. Попытки встретить предмет своей мальчишеской любви ни к чему не привели, ибо разыскать человека в таком огромном городе, не зная адреса, оказалось делом безнадежным. К тому же недавняя государственная столица, со всем своим блеском и водоворотом жизни, оглушила и увлекла доверчивого провинциала. Перед ним открылись, словно двери в храмы, безграничные возможности. Только выбирай! Юрка Эревьен выбрал Горный институт.

Почему именно горный, а не какой-нибудь другой? На такой вопрос не так-то легко ответить. Возможно, потому, что посетил минералогический музей. Повеяло чем-то родным от разложенных под стеклом образцов горных пород, вспоминались дни детства, походы по окрестностям Тбилиси. Целыми днями пропадали на озере Лиси. И всюду Юрка не проходил мимо интересной ракушки, набивал карманы красивыми камешками, крохотными остатками окаменелых деревьев…

С робостью открыл он массивные двери института и поднялся по широкой лестнице. Навстречу шли уверенные парни и девушки, уже ставшие студентами. Девушки бросали на него быстрые взгляды, отмечая и ладную фигуру, и сосредоточенное лицо удивительно правильной формы, да к тому же покрытое темным загаром. Парни бесцеремонно разглядывали провинциала. О том, что Юрка был из провинции, свидетельствовал его наряд. Но Эревьен от волнения никого и ничего не замечал.

В приемной комиссии его встретили, можно сказать, без особого энтузиазма. Два дня держали документы, потом вернули. Вернул их молодой самоуверенный человек. Эревьен на всю жизнь запомнил безразлично холодный свет в слегка выпуклых глазах и равнодушную ухмылку розовых губ.

— Прием закончен, вы опоздали. Ровно на неделю опоздали. Исключения сделать, к сожалению, не можем.

Юрка смотрел в эти холодные глаза с тайной надеждой растопить лед и вызвать сочувствие.

— Я же не нарочно опоздал… Войдите в мое положение. Ехал, плыл то есть, сначала по Аму-Дарье… А как ходят пароходы? Никакого расписания. Добрался до железной дороги, и еще неделю поездом…