Чтение онлайн

Изо дня в день трудятся здесь бок о бок пришельцы из Андхеры, из Траванкура и Мадраса — бывшие крестьяне, бывшие пастухи, бывшие вязальщики циновок, люди, изгнанные из своей касты, и всех их привела сюда одна и та же горькая нужда, голод и отчаяние.

Шудры работают рядом с париями, и тут же гнут спины вайшьи, которые считают себя «дважды рожденными», и люди, занимавшиеся охотой или бродившие и поисках трав, камеди и другой добычи по лесам Малабарского берега и стоящие вне всяких каст. Все они едят порознь, отдельными группами, члены которых входят в одну касту, или не принадлежат ни одной из них, или являются выходцами из одной местности. В отдалении друг от друга стоят и их хижины, в которых они перед фаллическим символом зажигают в честь бога Шивы курительные палочки, приобретаемые по две анны за штуку на складе у управляющего. И все же работа, которую им приходится выполнять с раннего утра до позднего вечера, не позволяет им соблюдать кастовую иерархию, запрещающую находиться в непосредственной близости от членов иной касты, а тем более с изгнанными и стоящими вне каст.

Раздается пронзительный свисток надсмотрщика.

Темнокожие люди пересекают вырубку и сдают топоры на склад. Погонщики ведут своих быков в загоны, сооруженные из бревен на опушке леса. Животные с ревом ломятся в загон, проталкиваются к насыпанной посредине куче листьев и начинают с жадностью жевать. Изнуренные не меньше их люди снимают с них ярма и цепи.

Надсмотрщики отправляются в небольшой домик, стоящий неподалеку от их хижин, шумно рассаживаются за столами, требуют женщин, арака и карт. А Пандаб вместе с десятками других индийцев направляется к черной в спустившихся сумерках реке. Каждый вечер мужчины и женщины моются, стоя по пояс в воде, молча поливают из сложенных лодочкой ладоней те части тела, на которые попало нечистое сало, трут их землей и песком.

Пандаб льет теплую речную воду себе на голову. Обливает грудь и руки. Становится коленями на вязкое, илистое дно, подставляя течению шею и плечи. Ныряет.

А насмешка белых людей все еще жжет его сердце, жжет сильней и обидней, чем рана на лице!

Уже несколько десятилетий в лесах Индии каучук добывали из смоковницы. Английские торговые фирмы закупали это низкосортное сырье, пригодное только для дешевых изделий, и направляли новые заказы своим представителям в Ассаме, Рангуне и Бенгалии. Так в индийских джунглях возникли сборные лагери, аналогичные бразильским, откуда индийцы отправлялись в леса и куда они возвращались через несколько недель или даже месяцев, чтобы сдать управляющему собранный и прокопченный каучук. Мизерного вознаграждения часто только-только хватало, чтобы не умереть с голоду. Залезали в долги и, чтобы рассчитаться, снова отправлялись в лес. Как и в Бразилии, в Индии возникла та система закабаления, которая стала основным «методом» работы колонизаторов. Как и в Бразилии, эта система приносила предпринимателям огромные барыши, обрекая армии сборщиков на болезни, порабощение и гибель.

Газеты того времени пестрели метким определением:

Кровавый каучук!

Старый Талемба часто рассказывает об этом, когда они вместе коротают вечера, сидя в хижине, освещаемой тусклым пламенем костра, разложенного перед входом. Талемба сидит, низко склонившись вперед. Пальцы сжимают бамбуковую трубку, глаза полуприкрыты веками, он следит за кольцами табачного дыма, словно видит сквозь них свое прошлое. Печальная речь его льется плавно и неторопливо.

Он рассказывает о джунглях Ассама, где вдоль илистых рек раскинулись целые заросли баньяна, о хижине, выстроенной им на берегу, в которой он прожил долгие месяцы. Он собирал густой сок баньяна в неглубокие ямы, а когда тот застывал, надевал его на палку и держал над огнем, а затем складывал закопченные комья в лодку. И так изо дня в день.

— А потом возвращался в лагерь.

— И хорошо тебе платили? — спрашивает Пандаб.

Старик отвечает не сразу; он молчит, уставившись в одну точку, наконец продолжает свой рассказ: как сахиб ругал его за то, что в комьях попадались камешки и земля, как сахиб сказал, что такой товар недорого стоит, как подсчитал, что за Талембой еще остается долг и ему придется возвратиться в джунгли за новыми комьями.

Но Талемба привез из джунглей только лихорадку, которая надолго свалила его с ног и замучила диковинными страшными видениями. Когда же он справился с ней, оказалось, что его долг вырос еще больше. Из следующей поездки в леса он опять доставил комья, которыми сахиб остался недоволен, и так Талембе еще много-много раз пришлось отправляться в джунгли, а когда он наконец смог рассчитаться со своими долгами, управляющий выгнал его из лагеря, потому что за это время Талемба состарился и ослаб.

— Никто больше не хотел брать меня. Вот так я и попал в эти края, где не встретишь ни одного человека из наших мест.

— А как остальные?

— Да и им пришлось не лучше! Многие погибли и лесу от голода. Других унесла лихорадка или растерзал тигр. А некоторых, — говорит Талемба хриплым голосом, — некоторых даже били по приказу сахиба за то, что комья у них были недостаточно велики.

Пандаб молчит.

Старик уже много рассказывал о своем отце, который тоже всю свою жизнь собирал сок баньяна в болотистых лесах Ассама.

— Это был очень сильный человек. Он мог переломить нож голыми руками и не переводя дыхания осушал сосуд, выдолбленный из большой тыквы. И все же Полосатый убил его одним ударом лапы! Три человека видели, как это произошло. Они сожгли в яме одежду отца и все, что от него осталось.

Помолчав, он добавляет:

— Так что мне еще повезло, что я нашел здесь работу. Тут можно зарабатывать по шесть анн в день!

Вдруг он опять замолкает. Посасывает свою трубку, угрюмо глядя на догорающий костер; наконец встает и укладывается на ночлег в своем углу.

Старик то ворочается и бормочет что-то, то снова затихает.

Наконец дыхание его становится глубоким и ровным.

Пандаб растягивается на своей циновке и безмолвно прижимается лбом к ее шероховатой поверхности. Но вот чья-то рука мягко ложится на его затылок. Он ощущает теплоту тела прильнувшей к нему женщины. Пандаб обнимает ее, и судорога, сжимавшая горло, проходит. На душе у него становится покойно и ясно.

Склонившись к Манахи, он говорит ей тихие, ласковые слова. Она лежит неподвижно, плотно сомкнув веки.

Время от времени по ее телу пробегает легкая дрожь.

В Нидерландской Индии каучук тоже в течение многих десятилетий добывался из дикорастущих смоковниц. Однако уже около 1868 года, вскоре после организации первых плантаций смоковниц на Яве, голландские колонисты столкнулись с трудной проблемой.

В 1825 году дю Бюс, генеральный комиссар Нидерландской торговой компании, ввел в Голландской Индии наследственную аренду, больше того, впервые сдал крупные земельные участки в аренду сроком на двадцать пять лет. Отсюда последствия: наряду со множеством голландских предпринимателей в колонии появились английские, немецкие, французские, португальские дельцы и прочно обосновались там. Деловые кварталы таких городов, как Батавия и Сурабая, вскоре приобрели европейский вид. Товары из колонии потекли в Геную, Гамбург, Лиссабон, Марсель, Лондон, однако в карманы голландцев попадала лишь часть прибылей.

Поэтому голландское правительство издало в 1870 году для Нидерландской Индии «аграрный закон», согласно которому, с одной стороны, плантаторы приобретали право на землю, которого им так не хватало для создания крупных плантаций, а с другой — всякая предпринимательская деятельность в этой колонии отныне разрешалась только голландцам и уроженцам Нидерландской Индии, а также компаниям, основанным в Голландии или Нидерландской Индии.

Впрочем, это не остановило притока иностранного капитала в Нидерландскую Индию, ибо у чужеземцев еще оставалась возможность основывать в Голландии или в Нидерландской Индии свои собственные компании либо становиться совладельцами уже существующих фирм. Действительно, многие дельцы, в первую очередь англичане, приобрели таким образом значительные территории. Так, например, в Амстердаме было основано «Анонимное общество», весь капитал которого находился в руках английской акционерной компании.