Чтение онлайн

— Не могу ли я, по крайней мере, узнать, что послужило причиной этого странного бегства? Разве им было плохо здесь? Разве с ними худо обращались? Ведь бедолаги прекрасно знали, что будет, если их поймают.

— Если б они что-то понимали! Они ведь действуют, как животные, инстинктивно, бездумно. Логики в их поступках не найдешь. Впрочем, если хотите, можно поинтересоваться.

— Послушай-ка, — обратился капитан к одному из связанных пленников, показавшемуся самым сообразительным и менее диким, — скажи, почему вы оставили белых?.. Почему убежали? Разве с вами плохо обращались?

— Что вы, хозяин, очень хорошо.

— Разве ты не давал обещание помогать белым?

— Давал.

— Так куда ты собрался бежать?

— Домой.

— Мы туда и плывем!

— Да, вы тоже туда плывете.

— В таком случае проще было бы остаться на лодке и не мыкаться в лесах. Скорее попал бы домой.

— Да.

— Так почему же ты сбежал?

— Потому что на лодке скучно.

— Теперь тебя схватили и строго накажут.

— Да, знаю.

— Когда прибудем на место, ничего не дадут из обещанного за работу.

— Мне и это известно.

— Отчего ты все же вернулся?

— Там канаемес.

— И что же, снова убежишь?

— Не знаю.

— Вы убедились, сеньор? — вскричал торжествующий мулат. — Понятно теперь, что это за людишки?

— Право же, неслыханное тупоумие… или он что-то скрывает, — проговорил вполголоса молодой человек.

— Что ж! Пришло время платить по векселям. Получишь, что заслужил!

— Да, — угрюмо проворчал индеец.

Капитан подозвал к себе одного из членов экипажа, который, сидя на корточках, безразлично оглядывался, как будто происходившее вовсе его не занимало.

Точно зная, что положено делать в подобных случаях, тот подошел, развязал своих приятелей и, схватив железную лопату, принялся что есть мочи лупить одного из них по рукам. Сначала по правой, и, пока несчастный выл и кричал во все горло, капитан считал:

— …Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять!.. Хватит. Теперь другую руку!

Палач все так же невозмутимо бил по второй руке, нисколько не смущаясь дикими криками и гримасами индейца. Можно было бы подумать, что повар отбивает кусок мяса, чтобы оно стало мягче и нежнее!

Бедняга получил свои пятьдесят ударов, а затем его вновь связали и бросили на палубу под палящее солнце.

То же самое произошло и с его приятелем. Но на сей раз в роли палача выступал другой член экипажа. Когда все было кончено, второго беглеца, также связанным, бросили на палубу.

Разбуженные шумом и криками пассажиры не могли поверить своим глазам, такой ужас навеяло на них увиденное.

— Ничего не поделаешь, господа, — обратился к ним сеньор Хозе, — приходится быть суровым. Вы полагаете, что эти мерзавцы считают меня жестоким? В таком случае вы сильно заблуждаетесь! С ними нельзя действовать иначе. Только это способно внушить им уважение. Вот увидите. — И мулат повернулся к индейцам: — Довольны ли вы своим хозяином?

— Очень довольны, — отвечали те срывающимися голосами.

— Почему?

— Потому что хозяин побил наших.

— Но ведь им больно.

— Да, но мамелюки [177] бьют гораздо сильнее и дольше.

— О да! Я знаю. Они обычно дают сто ударов по ступням! А белые еще хуже, чем мамелюки. Они отрубают руки и ноги, человек не может больше работать, и его бросают в воду.

— Стало быть, я самый добрый?

— Да.

— Будете ли вы еще убегать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что там канаемес.

— Вы сами видите, сеньор: они неисправимы.

— Скажите, сеньор Хозе, что это за канаемес, которые наводят такой дикий страх на этих несчастных?

— О! — глухо отозвался мулат, и голос его, казалось, дрогнул. — Это очень свирепые люди. Они живут, чтобы убивать. Из поколения в поколение промышляют грабежами и убийствами. С детских лет обуреваемы этой жаждой: убивать ради удовольствия убить. Но они не людоеды. Только делают колье из зубов своих жертв и дудочки из костей. Им все равно, белый ты, черный, индеец, мулат, мамелюк, — убивают всякого, кто не принадлежит к их племени. Молю Бога, чтобы он уберег нас от встречи с ними.

Трудное плавание. — Ганчо и форкила. — Насекомые. — Комары, москиты, огненные мушки, муравей-кипяток. — Черная и белая вода. — Индейцы уходят на охоту. — Послеобеденный отдых. — Необъяснимое отсутствие. — Беспокойство. — Все на борт. — Костер. — Ночные звуки. — Атака. — Сумасшедшие. — Ночь прошла. — Чудовищный спектакль. — Человеческие останки. — «Это наши индейцы!» — Бишо де такера. — Как становятся канаемес.

Жестокое наказание сеньора Хозе подействовало. Нерадивость и лень, которые до того проявлял экипаж лодки, сменились энергичными действиями. Индейцы превзошли сами себя.

Лодка была тяжела и, несмотря на поистине героические усилия гребцов, двигалась все же не слишком быстро. Однако теперь, по крайней мере, они успешно преодолевали встречное течение.

Суровый урок явно пошел строптивцам на пользу. Вчерашние беглецы взялись за весла. Они, не уступая товарищам, работали израненными, почерневшими от ударов руками и всем своим видом старались показать, что ни на что не жалуются.

Довольный счастливой переменой, капитан потирал руки и уверял, что индейцы не будут и помышлять о побеге, пока вокруг тянутся леса с канаемес.

Не было бы счастья, да несчастье помогло!

И все-таки приходилось смотреть в оба. Нельзя было отойти от мотора, чтобы вновь не попасть в плен бешеного течения.

Напор воды все нарастал. Как ни старались гребцы, лодка хоть и не пятилась, но и вперед продвинуться не могла. Риу-Негру так стремительна, что весла ломались, как спички. Капитан причалил к берегу и приказал приготовить странного вида инструменты, предназначенные для замены весел.

Чрезвычайно примитивные приспособления эти известны возчикам и называются «ганчо» и «форкила».

Ганчо — крюк длиной четыре-пять метров с привязанной на конце палочкой. Форкила немного короче, но гораздо толще, заканчивается неким подобием вил.

Лодка подошла к берегу. Два индейца с помощью ганчо цеплялись за ветви, стволы, корни и тянули изо всех сил, а двое других проделывали то же самое, ловко управляясь с форкилой.

Так волокли они лодку вдоль берега. Издалека она походила на гигантского паука, который медленно полз, хватаясь за деревья тонкими и длинными лапами.

Проплыли-проползли под низко свисавшими над водой ветвями, под навесом из пальмовых листьев. Что и говорить, такое передвижение было крайне неудобно. Лиственный полог плохо защищал от жары, к тому же от постоянной тряски с деревьев на головы падали муравьи и прочая нечисть.