Чтение онлайн

— Шайсе, — подсказал по-немецки ядреное неприличие Артем Владимирыч.

— Точно — уж шайсе так шайсе! — Совсем разошелся Соймонов. — Молотки с одного удара разлетались на куски, а наковальни мялись даже от удара медным бруском!

— Я бы… — князь пожевал губами…

— Да вот ведь какая штука! За то… дерьмо, что получил от англов Прокофий Демидов, войну англам объявлять — невместно! Ну, он, Демидов, тогда и распустил свою русскую кровь… Деньги при нем были, и деньги немалые… Подкупил Прокофий аглицкую ночную стражу, что ихний парламент по ночам стережет, да на пять минут… всего-то на пять минут — пробрался в темноте ко креслу председателя ихнего парламента…

Князь Гарусов представил себе эту ночную сцену и захохотал в голос.

Сенька Губан снова показал голову из сеней, догадался, об чем разговор, и тоже заржал.

— Оставил Прокофий, — повысив голос, рокотал Соймонов, — на главном кресле аглицкой страны во-о-о-т такой… нижний привет от себя…

Соймонов захохотал и все не мог остановиться.

Князь Гарусов отхохотал первым:

— Привет — приветом, — смахнув слезу, осведомился Артем Владимирыч, — хоть и русским, пахучим приветом, а деньги-то как? На мне Демидов что ли похотел возвернуть свои потерянные в Англиях деньги?

— Да обожди ты! — Соймонов никак не мог угомониться… То дело, с помеченным креслом главы парламента, англы как-то сумели затереть — замолчать. А Демидову такого молчания не надобно. Вот купцы аглицкие на следующий год на пятидесяти судах приезжают в Архангельск — давайте нам, как обычно, лен да пеньку! Они у нас покупали исключительно лен да пеньку. Исходный товар. Готовым нашим товаром — канатами да льняной тканью — брезговали… в свою пользу. Да… А им наши купцы тут же и отвечают: «Всю пеньку и весь лен изволил закупить на свой кошт Прокофий Акинфыч!» Ну, аглицкие купцы — делать нечего — пошли к Демидову. Не поклонились, как перед нашими людьми положено, а просто шляпами своими помахали. «Давай, говорят, Прокошка, мы тебе на каждый пуд пеньки да льна накинем по алтыну да весь сказ!»

— Ну, не паразиты ли, а? — Вздернулся Артем Владимирыч, — по три копейки накинут! Ишь ты! А Прокофий — что?

— А Прокофий Акинфыч им ответствует: «Три цены платите за товар, тогда получите!»

— Ат молодца! — не удержался Артем Владимирыч.

— Погоди, княже! На том дело-то не кончилось! Уехали купцы к себе за море безо льна да без пеньки. А это значит, что пятьдесят аглицких кораблей в тот год в разбой не ушли, новых богатств не пошарпали у индийцев да алеутов…

От тех слов князь Гарусов призадумался…

Будто не видя задумчивости князя, Соймонов закончил свой рассказ о выходках русского купчины Прокофия Демидова:

— На второй год опять приплывают аглицкие купцы в Архангельск: «Подавай нам пеньку да лен!» А им в ответ опять несется: «Купчина Демидов опять все до нитки скупил в свои лабазы!» Англы сызнова пошли теребить Демидова: «Мол, по десять купеек накинем на пуд пеньки да на пуд льна, токмо что — продай!» А Прокофий Акинфыч тут им новую каверзу — пятикратную цену!

Князь Тару сов уже и смеяться устал.

— Чем дело-то кончилось?

— А чем кончилось? Уплыли с шишом в кармане аглицкие купцы, а потребное железо да годный инструмент Прокофию Акинфычу продали шведские купцы. Продали тайно, за две цены, но не в деньгах тут дело…

— Не в деньгах, — быстро согласился Артем Владимирыч, — теперя и я согласный… возместить Прокофию Демидову за тот анекдот… со льном и пенькою! Это — по-русски! Деньга у меня готова! Посылай ко мне в дом человека — пусть везет серебро Демидову!

У Соймонова как-то неясно затуманились глаза:

— Погоди… Я тебя выручил, и ты меня не оставь…

Артем Владимирыч было подумал с горькой слюной под языком, что новый губернатор потребует и себе мзду за тайно поставляемое оружие.

— Сюда я пришел с пятью забайкальскими казаками, — старчески покряхтев, сказал Соймонов. — Даю их тебе в личную охрану. Им домой охота. Вот пусть с тобой и вертаются. Мимо Байкала тебе все равно не пойти, так тебе они спасибо скажут и много помочи тебе свершат. Иди теперь с Богом.

Князь Артем поднялся со стула, в душе довольный. Дело двинулось!

— С Богом, — задумчиво повторил губернатор. — Постой, конь ретивый, постой! С Богом. Да… Стой пока!

Князь обернулся. Соймонов рыл кипу бумаг, завалившую половину большущего стола.

— Вот! — Соймонов показал Андрею Владимирычу пачку бумаг, отсвечивающих желтым восковым светом. — Семь бумаг здесь остались от Мятлева. И все на тебя поносные. От митрополита Сибирского Павла. Чту:«… К исповеди не бывает, на всенощных не бдит… Игумена строящегося монастыря лаял матерно, будто за неправильный ход строительства, на самом деле — за его пузо…» Вот кармантай! Так и написал — пузо!

— Ваше превосходительство! — возвысил голос князь Андрей. — Сие про исповедь митрополит пишет правильно. Каюсь. Но монастырь-то зачали фундаментом по мокрому месту. Ныне третий раз перестраивают! А стены все равно ползут! Это трата денег, и трата с воровским умыслом!

— Сам видел! — хитро прищурил глаза Соймонов. — Ползут стены. Так у меня и монаси скоро поползут. Стены подпирать… Но, имея драгоценное послание матушки Екатерины, мог бы сообразить, башка твоя садовая, что у митрополита бысть надобно. Он сегодня заутреню служит, сей час станет колоколами бренчать. Вот и дуй к нему, проси благословения! Понял, почто?

Андрей Владимирыч, хоть и был без шапки, козырнул губернатору полевым уставом и выбежал в сени.

Соймонов узрел в окно, как князь перехватил узду своего коня у его забайкальского казака, прыгнул на заседланную лошадку и погнал по камням брусчатки к собору. Новокованая лошадь из мостовой била искры.

— Скинуть бы мне годков тридцать… — пожаловался Соймонов своему отражению в слюде окошка. Потом рявкнул в раскрытые двери: — Сенька! Души томление!

Огромный Сенька живо принес, чем губернатору «душить томление» — настоянный на водке мясистый корень травы женьшень.

Над Тобольском, так совпало, когда губернатор выпил штоф лекарственного зелья, поплыл тугой в весеннем воздухе глас стопудового колокола. Ему, помедлив, начали подбренькивать малиновые колокола.

Проследив, чтобы две сотни рекрутов разместили по домам мещанским да купеческим, и, щедро выдав каждому молодцу, обносившемуся в дальней дороге, по три рубля серебром на прокорм и обзаведение носильной рухлядью, князь Гарусов отправился в Троицкий собор, при котором еще со времен царя Бориса имела место быть резиденция Сибирского митрополита.