Чтение онлайн

Разгоряченный жеребец нагнал резвую кобылку на узком, почти полностью затопленном перешейке через Вулф Лейк. И беззастенчиво принялся кусать за зад — человеческое и фейское сознание к этому времени успели изрядно уйти в фон, хотя Киэнн и старался не отпускать здравый рассудок слишком далеко. Крутые бока мары так и ходили ходуном, но она все же попыталась выжать из себя еще больше, оттолкнулась от скользкого асфальта, перемахнула через низенькую жестяную ограду и раздобревший от дождя поток, поскользнулась и полетела в грязь копытами вверх. Мустанг не раздумывая сиганул следом за ней, приземлился, увязнув по самые бабки в раскисшем грунте, но устоял. Стремление покрыть путалось в голове со стремлением подчинить — впрочем, разве они не суть одно и то же?

Холеная плоть кобылы снова стала рассеиваться, и Киэнн уже ожидал нашествия саранчи или атаки чаек по сценарию Хичкока. Так что, надо признать, поначалу даже не сообразил, что именно происходит. Даже когда водяная корона заодно с серым илом, бурой глиной, мелкими камешками и мокрым песком взметнулась над головой, а от мары, казалось, и след простыл. Однако ее незримое присутствие все равно явственно ощущалось. И только когда сверху нежданно упал карающий перст Божий, а задранный ввысь кошачий хвост танцующего вихря зачерпнул из озера пригоршню трепыхающейся серебристой рыбешки, подхватил прибитые к берегу плавучие коряги и сломанные ветви, сорвал задний бампер с неосторожно припаркованного неподалеку автомобиля и швырнул все это прямиком к грозовому небу — беззвучно рассмеялся. И смеялся даже когда его самого закружило на дьявольской карусели вихря и мир поплыл в черном тягучем тумане. В эту игру мы с Ллеу играем каждый уикенд, Фьёль, нашла, чем удивить! Хотя, оригинально, конечно: мара не поднимала ураган, мара сама обращалась в него. Наверняка это почти так же смерти подобно, как его давнишняя шутка с медным браслетом на птичьей лапке. Впрочем, тот раз был отнюдь не последним. Хорошо, что Этт не знает.

Оседлать смерч не так уж сложно. Все, что нужно сделать — это пропустить его сквозь себя. Или себя сквозь него. Сделаться его частью, его сердцем, его сутью. Киэнн поймал ритм несущего потока, отключил сознание, прислушался к дыханию живого торнадо… И слился с ним воедино, теряя собственную плоть и облик, вошел даже не в тело, а в разум и сознание мары, с каждым мгновением и каждым витком все более овладевая и подчиняя их себе. Противоестественный смерч сменил направление вращения, устремившись по ходу часов, то и дело замирая и искажаясь, точно при прерванном вещании. Затем грозный пасынок природы вдруг сжался в комок, уронил груду сора, веток и листвы на вымытый дождем асфальт, и истерзанное, полуживое тело оборванной женщины, как мешок тряпья, бессильно шлепнулось в густую свинцово-бурую жижу на мелководье.

Приплыли, повелительница кошмаров. Теперь я немного побуду твоим внутренним демоном.

Вы все еще полагаете, что одержимые демоном перемещаются на вывернутых конечностях, закатывают глазные яблоки до пустых белков и кусают до крови собственные языки оттого, что злой дух смеется над ними, забавы ради извращает их людскую природу? — Черта с два! Никто себе не враг! В конце концов, это же просто больно, а боль тела, в котором находишься, чувствуешь превосходно. Проблема в том, что управлять таким телом даже сложнее, чем своим в состоянии трансформации — там ты, по крайней мере, один, а тут… Это отнюдь не марионетка, даже не марионетка с перепутанными нитями, много хуже — оно тебе сопротивляется, оно тянет мышцы и суставы в другую сторону, оно категорически не хочет тебе принадлежать. Оно привыкло принадлежать кому-то другому, не тебе, себе самому, и ничего не может поделать с этой дурной привычкой. И еще оно знает: если уступит, отдаст контроль — умрет. И ты знаешь, что не можешь уступить. Или проиграешь. И тоже умрешь.

Мара сопротивлялась. Сопротивлялась из последних сил. В свистопляску ее хаотичных мыслей проникнуть так толком и не выходило: там носилось что-то невнятное, замутненное, точно помои в лоханке у ретивой хозяйки.

—Х-х-х-г-р-р-х…

С голосом примерно то же самое. Хрена лысого «одержимый» так просто позволит тебе пользоваться его речевым аппаратом! Разве что совсем слабак. Поэтому небось всякие «демоны» в фильмах и книжках и предпочитают телесные оболочки детей — слабых, неразумных существ, которые еще не научились себя защищать. Ну, что уж душой кривить — у нас такие подонки тоже случались. Я слышал. Просто долго не жили потом.

—Х-х-хте???

Тем, кто задавал главный вопрос жизни, вселенной и всего такого действительно стоило поработать над его формулировкой — на самом деле он до смешного прост.

—Х-хде х-хто?

Мару язык тоже слушался неважно, но все же выходило половчее, чем у Киэнна — говорить ей он не препятствовал. Ну, по крайней мере сознательно.

—Т-ты х-х-хнаеш-ш-шь…

Нет, на самом деле голос как раз настроить под себя проще всего: связки как струны подтянуть, тут ослабить, там откалибровать. Но мне сейчас не это нужно. Пусть своим говорит, лишь бы говорила.

Говорить мара не собиралась:

—Пховались ф Беждну!

Ага, держи карманы шире! Киэнн попробовал нащупать рычаги, способные поднять чужое тело, тяжелое, точно ноша Атланта, — ты мне яблочек, старик, принеси, я как-то справлюсь. Сведенные одним бескрайним спазмом мышцы, сухожилия, безжалостно подрезанные тупым ножом страха, рукой того владыки ньяров, что носил на поясе меч кузнеца, суставы, вдруг разом затосковавшие по маслянке Железного Дровосека — все лежало мертвым грузом, нервы, натянутые луком Одиссея, отвечали на волевые приказы вразнобой, порождая скорей конвульсивные рывки, нежели осознанные движения. Наконец спина выгнулась назад надломанным мостом асов, добавив пару десятков жгучих растяжений, позвонки клацнули кастаньетами, правая рука самовольно ушла куда-то налево, вообразив себя пресловутой горничной семейства Аддамс… Фьёльреанн захлебнулась воплем боли — боль они делили на равных, благо еще, что не получали двойной порцией.

—Пхекхати!

—Я тольхо нащал.

Голос он уже почти оккупировал и перековал связки, как хотел. С телом было труднее. Больнее. Кто вырубится первым: я или она?

Мара держалась. Вопила, проклинала, но не отдавала контроль, не теряла сознание.

—Скажи где — и я отпущу.

Правда отпущу, без дураков. Не прямо сейчас и не то, чтобы надолго, но отпущу же!

—...Имиру в сраху!

Ну, как пожелаешь. Я умею управлять марионетками, Фьёль, даже очень непослушными марионетками, я долго оттачивал это умение. Большую часть жизни. Правда, когда ведёшь марионетку силой Глейп-ниэр, ее боли не чувствуешь. Не совсем честно, пожалуй. Так честнее, познавательней.

Сто потов сошло с их общего тела в попытках принять вертикальное положение и одновременно остаться в горизонтальном. Однако нахождение в суперпозиции Киэнна никак не устраивало. И он встал. Колени подгибались, икры дрожали, свои каблуки-шпильки Фьёль умудрилась не потерять, и трижды Киэнн падал только из-за них. Мара попеременно выла, верещала или же напротив истерически хохотала:

—Тхы тхак и шаху не пхойдёшь!

Это правда. Но мне насрать. Поползу на четвереньках — это не мое тело, пусть страдает. Последствия разгребать точно кое-кому другому.

Буря над городом, лишившись магической поддержки, утратила непомерные амбиции и только иногда жалко всхлипывала по углам обиженной сироткой. Киэнн выволок подневольное тело на обочину трехполосной автострады — ушло на это, по внутреннему ощущению, часов пять, не меньше. Пьяную оборванку-самоубийцу заметили, по мокрому асфальту завизжали тормоза, кто-то досадливо выругался, но останавливаться все равно не стал.

—Сейчас я надену фит фьяту и брошу тебя под колеса первой попавшейся фуры, Фьёль. Или могу оставить выбор за тобой: под которую желаешь лечь? Никто даже не поймет, что произошло. Тебя будут долго раскатывать по трассе тонким слоем, арахисовым маслом по горячему тосту, наматывать твои кишки на колеса, как пряжу на веретено. Соображаешь?

Она соображала. Но не верила. Правильно не верила, конечно – себя я так убью вместе с ней. Интересно, она это знает?

—Шоши Фенхихоф ххен, хофноед!

—Думаешь, не сделаю?

—Нех. Не вехнёх ехо тохда. Нихто, кхоме меня не хнаех.

Врет, сука. «Никто не знает». Молчала бы! И в тонкостях нашего общего нынешнего состояния все же, по-видимому, не слишком разбирается. Тем лучше.

—Ой ли? Я найду твоего подельника, и он будет более сговорчивым, зная, что я сделал с тобой.