Оксюморон
Шрифт:
– Шустрый ты, однако – тяжел произнёс Оляпа – Ну ладно, – это, он кивком головы указал на уток – отдай Забавке, пускай с луком зажарит. Ну что, гость дорогой, не желаешь ли с дороги в баньке грехи смыть? – обратился ко мне старичок. Древко попарь-ка гостя.
ГЛАВА 10
Баня была прекрасной. Самой что ни на есть русской была баня. В прочем, а какой она ещё могла бы быть в таком месте, как это, где “РУССКОСТЬ”, была возведена в последнюю степень. С дубовыми веничками была баня. Ушаты с резными ручками полные чистой холодной колодезной воды.
Говорят, что после бани человек рождается заново. Я это подтверждаю. Я вышел на двор и сел на скамейку. Вокруг стояла тишина только в сарае, что стоял у частокола, кто-то возился. Я подумал, что должно быть это свиньи. В прохладном воздухе ночи ощущался запах дыма и навоза. Я посмотрел на небо. Оно было сплошь усыпано крупными звёздами. Послышался крик какой-то птицы словно кто-то давно забытый мною позвал меня из другого мира. Этот же крик заставил меня подумать о том, что меня окружало в данный момент времени.
«Что здесь происходит?» думал я. Всё это было слишком странным чтобы мой мозг мог согласился принять на веру всё происходящее. С другой стороны, думал я, что мы, москвичи, вообще знаем о той стране, которая простирается за пределами столицы, ну ладно, ладно за пределами ближнего Подмосковья? Что связывает нас с ней, кроме железной дороги, проложенной ещё при царях, телевиденья и языка? В прочем с языком, как показали недавние события, всё уже отнюдь не так просто обстоит. Ведь Москва, если вдуматься и не врать самому себе, уже давно перестала быть нашей общей столицей.
Нет-нет, читатель, не спорь ты лучше сначала проследи за ходом моих рассуждений: итак, столица предполагает как-никак государство, которое она призвана возглавлять. Согласились? Прекрасно. А Москва уже давно представляет собой отдельное государство. И это не мнение чванливых подростков, чьим родителям, к слову, очень часто таким же лимитчикам, которым удалось какими-то правдами или неправдами закрепиться в Москве. Нет. Это объективная реальность, которую формируют мысли миллионов и миллионов людей. И ещё я подумал о том, что мы, москвичи, живём в искусственных террариумах наших квартир и дворов и, пожалуй, телевизоров, полагая наивно, что это и есть самая настоящая жизнь. В каком-то смысле мы стали сродни тёмным крестьянам, полагающим, что мир заканчивается пределами вотчины их барина. Но с другой стороны, как бы там ни было, что бы там не менялось, ну не могли эти перемены быть столь разительными, чтобы за порядком присматривали урядники, размахивающие палицами, которые, к тому же носят кольчугу. Не говоря уже о холопах и воеводах. И потом этот странный старик, как его, Оляпа. О всё это невозможно было поверить, однако, как говорил Жеглов в бессмертном фильме “ствол один перевесит тысячу улик.” Вот так и кольчуга перевесила все мои, как мне казалось, разумные доводы.
Ничего не оставалось делать, как ждать. В конце концов, если бы мне хотели причинить вред, то сделали бы это уже давно без лишних увертюр. Уж во всяком случае обошлись бы без бани. Человеколюбие, судя по всему, не входит в этих краях в перечень записных достоинств, я вспомнил девчушку на повозке дров, и двух сгорбленных людей, впряжённых в повозку. Нет я не боялся, по крайней мере не на столько чтобы желание спасаться бегством воцарилось в перечне ближайших приоритетов. И потом мне уже самому стало интересно. Да-да, читатель, ты абсолютно прав, меня охватил азарт.
«Старик – думал я, подбадривая себя – это же самое настоящее приключение. Разве не предупреждал тебя об этом ветер, который провожал тебя по дороге, и разве не об этом ты сам мечтал столько раз? Ну, когда тебе такое ещё придётся пережить? Однако можно было посмотреть на сложившуюся ситуацию и под другим углом.
«Нет, думал я, нужно держать ухо востро, а то, кто знает, что им в голову взбредёт. Подумать только, воевода, холопы, которые могут поднять на вилы. Нет это надо же такое удумать. А может не удумать, может всё только начинается, а? А почему бы собственно говоря и нет? Вот помоют покормят дадут выспаться, а утром меня свеженького сведут на какой-нибудь невольничий рынок и продадут вместе с парой коз и бычком.»
Я представил, как меня связанного ведут на рынок, а на шее или лучше сказать на вые, табличка “ПРОДАЁТСЯ В ХОЛОПЬЯ БЕГЛЫЙ АЛЁШКА СЫН ИВАНОВ. СНОРОВИСТ, И ЕСТ НЕ МНОГО”
Внезапно мои мысли снова прервали звуки, доносившиеся из того сарая в котором как я предполагал находились свиньи. Мне вдруг почему-то очень захотелось посмотреть на хрюшек. Поднявшись с пенька, я направился в сторону сарая. Но когда я уже почти приблизился из недр сарая донеслись звуки, которые свиньи испускать никак не могли. Осторожно приблизившись к сараю, я заглянул внутрь.
Сначала я ничего не смог различить, но постепенно мои глаза привыкли к мраку, и я увидел лежащего на брюхе огромного бурого медведя. Длинная шерсть на холке зверя слиплась в комья. По всей видимости это и был тот, кого здесь ласково именовали Ярушкой, и которого между прочим спускали на каких-то докучливых холопов.
Мне почему стало не по себе. Сразу вспомнилась сцена из “Дубровского” где слуги барина Троекурова втолкнули молодого Дубровского в клетку с медведем. Чем там закончилось я не помнил…
Тут в доме открылась дверь и серое пятно тени расплылось по жёлтой дорожке света.
– Эй, гость дорогой, пожалуйте в дом – сказала тень голосом Древко – примите на грудь, после баньки оно не во грех, и откушайте, не побрезгуйте.
– Иду – произнёс я, направляясь к дому.
На пол пути к крыльцу я остановился у вкопанного прямо по среди двора столба. На гвозде, вбитом в столб висела кольчуга Древко. Я не удержался и потрогал её рукой. Мои пальцы ощутили прохладу металла.
Приходилось ли тебе читатель, перебирать найденный на чердаке деревенского дома через много лет после смерти любимой бабушки её старинный сундук, или хотя бы обнаружить во время ремонта под обоями в своей квартире газеты столетней давности. Если случалось ты сможешь понять, что чувствовал я в тот миг у столба ощупывая кольчугу. В такие моменты испытываешь благоговейный трепет перед Его Величеством временем.
Хочешь знать читатель, что на самом деле заставляет нас застывать над старыми сломанными прадедовскими часами или бабкиной серебряной брошью? Это то самое чувство, которое заставляет нас умолкать над могилами. Да-да, и в этом, как, казалось бы, на первый взгляд чистейшем из душевных порывов проявляется эгоистичная природа человека. Вещи из прошлого напоминают нам что все мы в этом мире лишь гости. Маленькая безделушка из позапрошлого века способна одним своим видом превратить смерть из полезной, но всё же абстрактной метафоры, смысл которой должен открыться нам только тогда, когда мы сделаем на этом свете всё, что должны, и полностью, до последней запятой, отгуляем после этого свой законный отпуск, в нечто неизбежное и неотвратимое как ледокол, никоим образом не зависящее от человеческих раскладов. Вот и я, прикоснувшись к кольчуге, и ощутив кожей пальцев прохладу металла, застыл в не решительности, ощутив на своём лице холодное дыхание вечности. Постояв какое тот время, я вспомнил что меня ждут и направился к дому.
Всё в этом доме дышало стариной. Старина сочилась отовсюду. Здесь не было ни одного предмета способного связать меня с тем миром откуда я прибыл. Нечему было убедить меня в том, что всё что происходит сейчас, есть лишь умело организованный аттракцион, сродни бутафорским скачкам и джигитовкам, которые разыгрывают перед наивными туристами гордые кавказские мужчины, зарабатывающие таким образом на оплату учёбы сына или дочери в престижном столичном вузе, новый компьютер или на худой конец последней модели сотового телефона. Напротив, всё здесь было каким-то избыточно настоящим, сусальным, домотканым, кондовым и сколоченный из грубых досок стол стоящий у окна и развешанное по стенам холодное оружие: палицы, мечи топоры кинжалы искусной работы, и огромная, в пол горницы, русская печь, задумавшаяся о чём-то известном только одной ей, да ещё, пожалуй, остроумному Михаилу Осоргину. Я много лет не видел настоящей русской печки и, признаться, уже почти забыл, как она выглядит. Спасибо хозяевам, напомнили. Венчал всё это великолепие стоявший у окна огромный обитый железом старый сундук.