Чтение онлайн

И он воскликнул снова, обращаясь к рассудку: «Почему мой мозг всегда так активен, когда я слишком пьян и ничего не могу предпринять?», и тут все беды жизни обрушились на Айтела – все, чего он не совершил и чего никогда не совершит, и он рыдал, рыдал, проливая тяжелые слезы взрослого мужчины, так как впервые плакал за двадцать пять лет. Однако частично оплакивал он и Илену, ибо знал, что, раз она не хочет выходить за него замуж, ему придется изыскивать другой способ обрести свободу.

Я прибыл на вечеринку уже после того, как Айтел уехал, – большую часть вечера я провел, решая, стоит ли вообще туда ехать. Я получил от Доротеи приглашение и не знал, послала ли она его по доброте душевной или же это Лулу захотела видеть меня. Чем больше я раздумывал, тем больше понимал, что поеду туда, и наслаждался, представляя себе, как мучается Лулу, поскольку был уже час ночи, а теперь и два, а меня все не было. Я даже ожидал услышать телефонный звонок, и меня не оставляла мысль, что Лулу звонит по всему городу – во все бары, во все клубы, не подумав позвонить мне домой, так как меня, конечно же, нет дома: раз я не появился на вечеринке, значит, занят чем-то более интересным. И я ходил по дому в состоянии чуть ли не отчаяния – так мне хотелось снова увидеть ее. Мне нелегко было после того, как она ушла, но рассказам о том, как я проводил время, – как часами пил, часами пытался писать, вторую половину дня сидел, уставясь в свою банковскую книжку, словно долгое изучение ее могло увеличить мои сбережения, – не было бы конца. Два дня, взяв фотоаппарат, я бродил по пустыне и снимал инфракрасным излучением под разными углами кактусы на фоне неба. Но это тоже не помогло. Я был испуган. Впервые за время пребывания в Дезер-д'Ор я устроил драку в баре и начал задумываться над тем, что со мной происходит. Иногда мне казалось, что я становлюсь человеком, способным совершить прыжок и зарыться пятками в землю, и в такие дни я искал драк. Словом, я изо всех сил старался удержаться от поездки к Доротее, а кончилось дело тем, что сел в машину и поехал.

Время подходило к трем часам ночи, когда я подъехал к «Опохмелке», и, входя в дверь, тут же забыл придуманные за вечер объяснения моего нежелания ехать – остался лишь голод по Лулу и раздраженное понимание, что я должен ее увидеть. Но я приехал слишком поздно и решил, что ее уже нет. Вечеринка давно закончилась: то тут, то там валялись тарелки от ужина а-ля фуршет, в холмик картофельного салата наподобие лыжи была воткнута сигарета, в высоком стакане плавал откусанный кусок ветчины, под кофейным столиком лежало перевернутое блюдо. Застрявшие гости занимались всякой мелочевкой – кто чем – и казались карикатурами на самих себя: так, пьянчуга, сидевший возле автомата с одноруким бандитом и торжественно, ритмично совавший в прорезь четвертак за четвертаком, казался игроком навыворот, который в трезвом виде со страстью демонстрировал свою власть над машиной, а сейчас из уважения кормил ее монетами и, казалось, бесконечно удивлялся, когда она вдруг с грохотом возвращала ему несколько монет. Молоденькая девица по вызову спала на диване, раскрыв рот, свесив мертвым грузом руки на пол, положив своим глубоким сном конец настороженности, заинтересованности и вниманию, присущих людям ее профессии и столь необходимых, чтобы ею заниматься.

Вот так же я обнаружил и Мартина Пелли. Он сидел, тяжело дыша, уперев подбородок в грудь, – не спал, а просто одурел.

– Понял, – сказал он мне, – Серджиус, ты знаешь, кто я?

– Да. А все-таки кто же ты?

– Я посыльный. – Пелли вздохнул. – Меня выкинут за то, что я провел вечер за игрой в карты с ребятами. – Подбородок его снова опустился на грудь. – Пользуйся жизнью, пока молод, – сонным голосом произнес он и впервые всхрапнул.

В кабинете все еще куролесили, на кухне рассказывали анекдоты, в ванной приключилось сугубо личное происшествие – несколько моментов из часа истины, тут же забытых, как только была спущена вода. Я обнаружил Лулу в кладовке – она стояла между двух мужчин, обхватив их за плечи, и дрожащим голоском выводила старинную песенку. Они втроем пели, пытаясь найти гармонию в своем несоответствии, и даже когда Лулу при виде меня оторвалась от них и протянула мне руку, мужчины продолжали петь, сомкнув ряды точно призовой взвод, что стоит по команде «смирно» под солнцем, не обращая внимания на отсутствие невыдержавших слабаков.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал я Лулу.

– Ох, Серджиус, до чего же я пьяна. Это заметно?

– Где мы могли бы поговорить? – не отступался я.

Она, казалось, была совсем не так пьяна, как утверждала.

– Можем подняться наверх, – сказала она.

Если у меня, как я надеялся, появился шанс поговорить с Лулу, то благодаря ей – а она устроила нашу беседу в хозяйской спальне, где лежали дамские пальто, – мы разговаривали, то и дело прерываемые чьим-то появлением, пока наконец не перестали обращать внимание на тех, кто искал свою одежду в розовом свете спальни.

– Серджиус, я поступила очень жестоко с тобой, – начала Лулу.

– Как у тебя с Тони? – прервал я ее.

– Серджиус, ты душенька. Но мне кажется, люди, которые были близки раньше, не должны обсуждать, что с ними происходит сейчас. Понимаешь, я хочу, чтоб мы остались друзьями, – слегка подчеркнуто произнесла она.

– Можешь не волноваться, – сказал я, – ты мне безразлична.

И в тот момент она была действительно мне безразлична. Если я проводил дни, пытаясь понять, люблю ли я ее или же способен ее убить, то сейчас настал момент временного успокоения, когда мы думаем, что излечились. Я снова почувствую утрату ее много месяцев спустя: меня словно ножом ударит, когда я увижу ее имя на навесе над кинотеатром, или прочту в светской хронике то, что она якобы сказала, или увижу девушку, которая жестом или оборотом речи напомнит мне Лулу. Но говорить об этом бессмысленно – в тот момент я ничего не чувствовал к Лулу, и казалось, что она уже не причинит мне боли. Поэтому я мог быть великодушен, я мог сказать: «Ты мне безразлична» – и чувствовать себя уверенно, как человек, выживший после землетрясения.

– Все будет с тобой в порядке, – предпринял я попытку продолжить разговор, – если только ты будешь высокого мнения о себе.

Она рассмеялась.

– Ты становишься круглым идиотом, выступая в роли психолога. Серджиус, будем друзьями. Ей-богу, ты выглядишь сегодня куда привлекательнее, чем когда-либо.

Из ее слов я понял, что никогда не был особенно привлекателен для нее.

– Лулу, – к собственному удивлению, произнес я, – неужели между нами действительно все кончено?

– Серджиус, я считаю тебя милым и добрым и никогда тебя не забуду, – сказала она, стремясь быть доброй и уже забыв меня.

Я посмотрел на нее.

– А ну пойдем в постельку.

– Нет, я слишком пьяна… и не хочу причинять тебе боль.

– Попытайся, – сказал я. Но я не был уверен, что сказал это всерьез, и потом – разве проведешь Лулу?

– Серджиус, лапочка, я не хочу об этом говорить. Понимаешь, физически у нас с тобой не всегда было все идеально, я хочу сказать, наш роман не был романом физического влечения. По-моему, тут играет роль эмоциональная совместимость, верно?

– Ну а как же, например, вот тогда?… – спросил я и принялся рассказывать, что на ней было надето, что она делала, стал сыпать подробностями: что она говорила и как говорила, а Лулу слушала с улыбкой кинозвезды, с сочувствием молоденькой девушки, жалеющей красивого актера, которого она не любит.

– Ох, Серджиус, я ужасная женщина, – сказала она. – Должно быть, я была пьяна.

– Ты не была пьяна.

– Ну, в общем-то я всегда хорошо относилась к тебе.

Это меня доконало. Признавая свое поражение, я сделал над собой усилие и произнес:

– Ты рассчитываешь часто видеться с Тони?

– Возможно, Серджиус. Он такой забавный.

Какой-то пьяный забрел к нам в поисках возможности опорожниться наверху, и Лулу прижалась к моему плечу.

– Я тревожусь, дорогой, – произнесла она, показав своим тоном, что мы наконец стали друзьями. – Послезавтра меня принимает Герман Теппис. Я хотела посоветоваться с Айтелом, но к нему не подступишься.