Чтение онлайн

– О Боже! Она в порядке?

– По-моему, да, – сказал я и рассказал то, что знал.

– Ты считаешь, мне надо приехать? – спросил он и, поскольку я молчал, добавил: – Завтра мы определяем состав актеров.

– Вы хотите, чтобы я выступал за вас? – спросил я.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю, – сказал он мне в ухо. – Скажи Илене, что я сажусь на самолет и увижу ее утром.

– Вы сможете сказать ей это сами. Сегодня вечером ее не разрешено посещать.

– Значит, положение серьезное, – произнес он как-то беспомощно, и мне на мгновение стало жаль его.

Утром Айтел приехал в больницу до меня, и мы встретились на ступеньках, когда он выходил от Илены.

– Я женюсь на ней, – первое, что он сказал мне.

Собственно, выбора не было. Когда он пришел, она сидела на больничной койке, рука у нее была на перевязи, а нос залеплен пластырем, точно она хотела укрыться от посторонних глаз. Она смотрела куда-то в сторону, пока он не коснулся ее плеча.

– Ох, Чарли, – только и сказала она.

Он понял, что она находится под действием успокоительных.

Сначала они не могли найти тему для разговора. Она посмотрела на него и шепотом произнесла:

– Я слышала, ты снова работаешь.

Он кивнул.

– Тебе, должно быть, трудно было вырваться.

– Не так уж трудно, – сказал он со своим обычным обаянием.

– Тебя радует, что ты работаешь? – из вежливости спросила она.

– Все оказалось не так плохо. Большинство людей на студии ведут себя прилично. Я даже получил комплименты за свое выступление перед комиссией.

– Ох как мило, – сказала она.

Они попытались улыбнуться друг другу.

– Так что, как я понимаю, ты можешь продолжать делать карьеру? – добавила Илена.

– В какой-то мере. Многое надо залатать.

– Но ты снимешь хорошую картину.

– Постараюсь.

– Я знаю, что ты снимешь хорошую картину. – На сей раз она кивнула. – И все будет у тебя снова как прежде, Чарли.

– Не как прежде, – сказал Айтел.

В его голосе прозвучало что-то, побудившее ее слегка повернуться к нему, и она осторожно, шепотом спросила:

– Чарли, ты скучал по мне?

– Очень, – сказал он.

– Нет, Чарли, я хочу знать правду.

– Скучал, Илена.

Она тихо заплакала.

– Да нет, Чарли, ты был рад избавиться от меня, и я тебя не виню.

– Это неправда. Ты ведь знаешь, какой я. Я не позволяю себе ни о чем думать. – Он закашлялся и проглотил пару слов. – Однажды ночью, Илена, – сказал он, – я думал о тебе и понял, что рассыплюсь на части, если не перестану думать.

– Я рада, что ты испытывал ко мне что-то.

Произнеся следующие слова, он сразу понял, что совершил ошибку.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Я хочу сказать, столкновение, наверно, было ужасным.

Он словно поднес ей зеркало, в котором отразился весь период после ее ухода от него, и Айтел почувствовал, как ее относит от него волной боли, словно его тут и нет и она сидит одна на больничной койке со своим разбитым прошлым и непостроенным будущим, и койка, стены и инструменты в палате окружают ее холодным белым морем.

– Да нет, не таким уж и сильным, – сказала она и снова заплакала. – Ох, Чарли, лучше тебе теперь уйти. Я ведь знаю: ты ненавидишь больницы.

– Нет, я хочу позаботиться о тебе, – сказал он – слова слетели с языка помимо его воли.

– Женись на мне, – неожиданно вырвалось у Илены, – ох, Чарли, пожалуйста, женись на мне. На этот раз я научусь себя вести. Обещаю, что научусь.

И он кивнул: сердце его спало, воля была атрофирована, в голове мелькнула мысль, что выход найдется, но он знал, что выхода нет. Ибо стоило ей произнести эти слова, как он вспомнил другие слова, которые она произнесла в тот вечер, когда он сделал ей предложение. «Ты меня не уважаешь», – сказала она тогда, и, как нищий не может отказать другому нищему в гордости, он понял, что не может сказать ей «нет». Держа в объятиях Илену, он был холоден как камень и в то же время понимал, что женится на ней, что не может ее бросить, так как по жестокому и справедливому закону жизни надо либо расти, либо расплачиваться за то, что не меняешься. Если он не женится на ней, он никогда не забудет, что в свое время она была счастлива с ним, а теперь у нее нет ничего, кроме больничной койки.

И он продолжал гладить ее по плечу и ласково расспрашивать и говорить о предстоящем браке, сохраняя при этом уверенность в том, что какие бы чувства он к ней ни питал, они одной породы, и одному легче переносить боль от своих ран, если ранен другой, и это лучше, чем ничего. Быть может, через год, если она найдет кого-то, он сможет развестись с ней.

Неделю спустя они поженились в тот день, когда ее выписали из больницы, и я прочел об этом в газетах. Айтел отвез Илену в городок за пределами киностолицы, и их сочетали там браком в присутствии Колли Муншина в качестве шафера, что, по размышлении, не слишком меня удивило.

В следующий месяц я получил от Айтела письмо с приглашением на свадьбу – я ответил, послал подарок и объяснил мое отсутствие. Я уехал из Дезер-д'Ор и работал над книгой о приюте в номере дешевой гостиницы в Мехико-Сити за две тысячи миль оттуда. Впоследствии то немногое, что я слышал, настигало меня как легкая зыбь от камушка, упавшего на дно. Среди того, что я читал об их браке, было немного скандального и немного милосердного, и хотя в некоторых газетах появились фотографии Мэриона Фэя, светские хроникеры не слишком тявкали. Я так и не узнал, что говорили в киностолице, впрочем, легко было догадаться. Затем, много месяцев спустя, после суда над Мэрионом, я получил от него открытку – на ней была изображена светлая, хорошо освещенная, чистая камера в его тюрьме. «Вспоминая наши беседы, – гласил текст, – я, кажется, прихожу к выводу, что начинаю кое-что понимать. Твой друг мошенник Мэрти». И внизу открытки он добавил: «P.S. Ты по-прежнему работаешь в полиции?»

Когда через полтора года в кинодворце на Бродвее началась демонстрация фильма «Святые и любящие», я заплатил доллар восемьдесят центов и пошел его смотреть. Рецензии были превосходные, и зал был почти полон. Следуя дурной причуде, я купил воздушной кукурузы и жевал ее на протяжении всего фильма. Картина была по меркам кино неплохая, она была добротно сделана и не изобиловала вызывающими смущение сценами, но и великолепной она не была, во всяком случае на мой взгляд, и девочка-подросток, сидевшая рядом со мной, тискалась со своим мальчиком, смеялась над остроумным диалогом и раза два зевнула. Мне неохота в этом признаваться, но часть картины вызвала у меня восхищение. Хотя Айтел утверждал, что ничего не знает про Церковь, он в мелочах имел о ней очень точное представление – во всяком случае, более точное, чем имел я о том, какая картина могла понравиться католикам. Потом на протяжении нескольких лет я все думал написать Айтелу, но никак не мог решить, что именно сказать, и порыв прошел. Я чувствовал, что отдалился от него, и было бы нахально сказать ему об этом. Годы текут за годами, и мы измеряем время каждый в своем ритме, что отнюдь не совпадает с количеством лет, или суждениями, или туманными, изменчивыми воспоминаниями друзей.

Итак, я отправился в Мехико-Сити и после немалых затяжек и подозрительной возни бюрократии, заставившей меня вспомнить бдительность и враждебность, проявлявшиеся Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, мои документы пришли, и я начал жить на правительственную стипендию, и поступил на гуманитарный факультет, и стал проводить время с другими американцами. Был там высокий цветной парень, игравший в баскетбольной команде колледжа и стремившийся стать поэтом, и мы с ним спорили о литературе в половине мексиканских забегаловок Мехико-Сити, где в ушах у нас звучала песенка «Мариачи», потом там был гонщик-мотоциклист, повредивший себе череп, – это был сентиментальный парень, на грани полного упадка сил; были и другие. Несколько месяцев я продержался и, наверное, ничем не отличался от большинства американцев, проводивших там время, – только у меня обычно было плохое настроение. Слишком много я думал о Лулу.