Чтение онлайн

Илена говорила, а он критически прислушивался к звуку ее голоса. Она стала лучше изъясняться, и голос у нее стал менее грубым, но сейчас вздорные интонации вернулись. Она коснулась его руки.

– Не знаю, как это произошло, Чарли, только я начала на него кричать и сказала, что хорошо ему говорить, имея дом в двадцать комнат, и что он самодовольный толстый жлоб, и мне противно смотреть на его самодовольство, и если ему не нравится, как я говорю, что ж, никто не просит его брать мои деньги и… – Она умолкла. – Это было просто ужас что.

– Такое ведь уже случалось.

– Да, но на этот раз, Чарли, я действительно так думала. Такого я о нем мнения, и я ему больше не верю, и в следующий раз не стану устраивать сцену, а просто скажу, до чего он мне неприятен. Потому что, понимаешь, не хочу я так жить, как он считает.

– То есть?

– Я хочу сказать, это правда – я многим ему обязана, но он не понимает меня. В самом деле не понимает.

– До меня не доходит.

– Чарли, я ведь знаю твое отношение к новому дому. Ты хочешь его иметь больше, чем тебе кажется, и, наверно, он у нас будет, потому что в конце концов мы всегда делаем так, как ты хочешь.

– Это справедливо?

– Возможно, нет, но я пытаюсь сказать, я имею в виду, что у нас есть мальчик и, наверное, будет еще ребеночек, и я наладила отношения с прислугой, и я с удовольствием хожу на уроки таниа, и я люблю тебя, Чарли, я в этом уверена, потому что я по-прежнему боюсь тебя потерять, но, Чарли, выслушай меня: я не знаю, понимаешь ли ты, как я люблю Вики, и я все время снуюсь, буду ли я ему хорошей матерью, но разве этого достаточно? Достаточно ли иметь Вики? Я хочу сказать, куда я двигаюсь? Я не хочу жаловаться, но на что мне направить мою жизнь? Айтел погладил ее.

– Лапочка, – сказал он, и голос его задрожал от чувств, – ты выросла больше всех за то время, что я тебя знаю, и я не стану волноваться за тебя, я могу за тебя не волноваться, потому что я знаю: как бы ты себя ни вела, ты всю жизнь будешь становиться только лучше и лучше.

В глазах ее появились слезы. Весь вечер он наблюдает плачущих женщин.

– Нет, Чарли, – сказала Илена, – видишь ли, это не ответ. Я не могу разговаривать с тобой, пока ты не поймешь. На что мне направить мою жизнь?

Он держал ее в объятиях, гладил по голове, понимая, что из чувства самозащиты она умолкла и больше не задает вопросов, ибо несмотря на то что она прошла такую дистанцию и он помог ей и случалось, как сейчас, что он гордился тем, насколько она стала лучше, словно была единственным человеческим существом, в создании которого он принимал участие, однако Айтел понимал, что не может больше ей помочь, как не может и никто другой, ибо она достигла той сферы, когда у нее те же проблемы, что и у всех остальных людей, и на ее вопросы нет ответов и нет врачей, – есть лишь высокогорье, где философия сосуществует с отчаянием. Он чувствовал, что она вырастет и отделится от него, и в грядущие годы – конечно, через много лет – он, возможно, станет нуждаться в ней, и будет ли она по доброте и из преданности, а также по привычке вынуждена оставаться при нем?

– Извини, Чарли, – сказала она. – Ты устал, и с моей стороны нехорошо утруждать тебя.

А он и в самом деле слишком устал, чтобы проявлять энтузиазм, и, держа ее в объятиях, в какой-то момент заглянул в себя и, с холодной ненавистью подумав об Илене, почувствовал маниакальное презрение к себе за то, что ей сказал. Это была глупость слабый цветок, трусливо рожденный его сентиментальностью, так как будущее неизвестно, и ведь вполне возможно, что Илена будет с ним, пока в своей медлительной манере не узнает побольше о том, как стать дамой, ну а дальше – при всей преданности или без нее, при наличии Виктора или без него, при воспоминаниях о прошлом – какими бы они ни были – или без них. Илена биологически начнет искать другого мужчину, какого-нибудь молодого недоделанного продюсера, которого она попытается превратить в джентльмена, тогда как продюсер попытается сделать ее в еще большей степени дамой, и он, Айтел, останется… Он улыбнулся своей сухой горькой усмешкой восемнадцатого века – он будет наконец волен подыскать себе няньку и прислужницу. И Виктор станет к нему приезжать. Все, кто жив, имеют по крайней мере утешительный приз. Но слишком далеко он зашел, поэтому остановился, сказав «прощай» неиспользованным глубинам художника в своем сознании и заметив, какое ему принесло успокоение то, что Илена в ту ночь заснула первой.

Так и не убаюканный спокойным ритмом ее дыхания, Айтел встал, прошел в комнату Виктора и посмотрел на своего спящего сына, но при этом почти ничего не почувствовал, тогда он накинул пальто, вышел на балкон и стал смотреть вниз, на шахматную доску домов и улиц, заполнявших долину киностолицы, а за ними вдали – океан и огни автомобилей на окаймляющем его шоссе Сегодня вечером он ехал по этой дороге к себе домой и вспомнил, как остановился у светофора, как раз перед неоновыми вывесками, и киосками с гамбургерами, и туристскими лагерями, швырявшими свои яркие юбки в сторону киностолицы, и смотрел на воду, по которой уходило к горизонту грузовое судно с огнями по корме и фонарями на мачте. Оно отправлялось в путешествие, и люди, плывшие на нем, готовились к приключениям.

Как бы между прочим впервые за много месяцев Айтел подумал обо мне, и у него возник вопрос: «А нет ли на этом корабле Серджиуса?»

Тут зажегся зеленый свет, Айтел включил мотор и помчался дальше, забыв про грузовоз, однако сейчас, стоя на балконе, он отправился в другое странствие, в ностальгическое путешествие в Дезер-д'Ор, с грустью вспомнив, как обожал тело Илены в то злополучное время, которое отмечало – может он так сказать? – конец его затянувшейся юности. Оно осталось позади, осталось позади, как мили бульвара после того перекрестка, где он смотрел, как судно уходит за горизонт, и с сердцем, сжавшимся при мысли о навсегда утраченном, он вспомнил, что так и не передал мне свои знания, страдая от огорчения, рожденного новым для него состоянием пожилого человека, поскольку опыт, которым ты не поделился с другим, неизбежно увядает и, по сути, утрачивается. «Нельзя все время искать хорошее времяпрепровождение, Серджиус, – в мыслях шепнул он мне, подумав о том, зачем я появился в Дезер-д'Ор, – ибо удовольствие неизбежно приходит к концу, как приходит к концу любовь или жестокость. – И, подумав, добавил: – Или обязательство». Такие мысли пришли в связи со мной в голову Айтелу, и он с доброй грустью подумал: «Серджиус, что все-таки человек делает со своей жизнью? – И с легкостью перебирающего воспоминания друга спросил: – Ты из тех, кто это знает?»

И, воспламененный огнем своего воображения, он услышал мой ответ и мои слова прощания, хотя я находился за много миль. «Понимаешь, – признался он про себя, – дело в том, что я утратил желание художника получить конечный результат, желание, которое подсказывает нам, что, когда все утрачено, утрачена любовь и жажда приключений, гордость за себя и жалость, у нас все еще остается мир, который мы можем создать, более реальный для нас, более реальный для других, чем изображение того, что происходит, проходит и исчезает. Так что прорывайся, Серджиус, – думал он, – прорывайся в тот другой мир, в реальный мир, где сироты сжигают сирот и труднее всего обнаружить простой факт. И сильный гордостью художника, труби под стенами всех существующих властей, бросая вызов, в свою маленькую трубочку».

Такова была его речь, и он хорошо ее произнес. Но я сказал бы ему, что надо всегда искать возможность хорошо провести время, поскольку именно это дает нам силы делать новые попытки. Разве мы не пытаемся пробиться к сердцу тайны, презрев всю мощь хороших манер, высокой морали, страха перед заразой и чувства вины? Не говоря уже о тюрьмах боли, мелководьях удовольствий и голосах общественных деятелей и профессионалов в нашей сентиментальной стране. Если существует Бог – а иногда я верю, что он существует, – я убежден что он говорит: «Продолжай, мой мальчик. Не знаю, смогу ли я помочь тебе, но мы вовсе не хотим, чтобы все этилюди говорили тебе, что надо делать».

Бывают часы, когда у меня хватило бы нахальства ответить самому Господу, и потому я спрашиваю: «Согласен ли ты, что секс там, где начинается философия?»

И Бог, старейший из философов, отвечает в своей осторожной загадочной манере: «Скорее думай, что секс – это время, а время – это переход из одного витка в другой».

Затем в этой моей холодной ирландской душе на миг вспыхнула радость плоти, явление столь же редкое, как редчайшая слеза сострадания, и мы в конце концов рассмеялись вместе, услышав, что секс – это время, а время – переход из одного витка в другой, так как это было частью наших странных бесед, которые позволяют нам, благородным человеческим существам, провести вместе не одну ночь.