Чтение онлайн

— Ты уж не сердись на меня, на старика,— сказал Ермилыч, подходя к ней.— Я тут не виноват. Я ведь тоже был когда-то такой же молоденький, как вы. Ну, поцелуй как-нибудь, я и уйду.

Девушка охотно обняла Ермилыча. Ольга стояла возле них и улыбалась. Ермилыч посмотрел на нее и с дрожью в голосе сказал:

— А тебя, мое золотце, я до смерти не забуду.

На этом закончилась игра в столбики. Люди смешались, встали в круг. Ольга шла рядом с Гальцовым. Она трепетно сжала его руку и тихо спросила:

— Вы не сердитесь на меня?..

— Наоборот, я любовался... Молодец!

Вокруг них пели:

Уж я сяду да поеду в Китай-город, Э-х, в Китай-город, в Китай-город за товаром.

Кто-то недалеко от Ольги визгливо пел, неприятно вторгаясь в стройный хор мужских и девичьих вольных голосов:

Я куплю ли молодой жене подарок, Э-эх! Саму, саму преотличную шу-убку-у.

Рябая, сухолицая девушка ходила в ряд с высоким парнем и деловито пела, широко разевая рот:

А пришедши к жене да поклонюся-а Э-эх! Уж ты здравствуй, жена да молодая-а.

Гальцов встал против Ольги, поклонился ей и запел приятным мягким баритоном:

Ты принимай-ка-а подарок, не спесивься-а, Э-эх, душа, сердце мое, да не горди-ся-а.

Видя, что все девушки отвернулись от своих кавалеров и горделиво выступают вперед, Ольга тоже отвернулась от Гальцова и, лукаво улыбнувшись, пошла от него прочь. А хор мужских голосов подхватил:

Посмотрите-ка, добрые лю-ди-и, Э-эх, что жена-то меня, молодца, не любит, Что жена-то меня, молодца, не любит, Э-эх душа, сердце мое, не приголу-убит.

И снова дружные голоса девушек влились в хор:

Уж я сяду да поеду в Китай-город, Э-эх, в Китай-город, в Китай-город за товаром. Я куплю ли молодой жене пода-а-ро-ок. Э-эх! Саму, саму преотличную плетку-у.

В руках парней появились носовые платки. Некоторые из них свили жгутом свои платки, а другие завязали на концах платка узлы. Они начали бить платками своих девушек и запели:

Ты принимай-ка подарок, не спесивься-а, Э-эх, душа, сердце мое, да не гордися-а.

Круг смешался. Девушки с хохотом и взвизгиванием отвертывались от ударов. Ольга тоже ощутила на плече несколько мягких ударов платка. Так же, как и все, она повернулась к Гальцову и взяла его за руку. А голоса поющих поплыли дружной песней:

Посмотрите-ка, добрые лю-ди-и, Эх, как жена-то меня, молодца, любит, Душа, сердце мое, да приголубит.

Ольга не заметила, как в играх и песнях прошла ночь, тихонько подкралось утро; оно робко заглянуло в окна сначала мглистыми сумерками, а потом брызнуло лучами радостного летнего солнца и заиграло на стеклах окон багряными бликами. Она только сейчас вспомнила строгий наказ — «не ходить до ночи». Ольга заторопилась домой.

— Уже?.. — с сожалением проговорил Гальцов.— Побудьте еще, потанцуем, поиграем.

— Ой, нет, Григорий Николаич. Боюсь попадет от мамы.

Она нашла Афоню и позвала ее домой.

— Иди, пожалуйста, я тебя не держу,— сухо ответила та.

Ольга с удивлением посмотрела на нее.

— Ты что это вдруг надулась?

— Ничего не надулась,— сказала Афоня и ушла.

— Я вас провожу,— предложил Гальцов.

Легкой прохладой дышало июньское утро. Где-то у края селения в лазури чистого неба звенел жаворонок. На задворках домов перекликались петухи. Вдали играл рожок пастуха. В соседней улице играли на гармошке и горланили разухабистую песню. Гальцов взял Ольгу под руку. На нем была фетровая серая шляпа, в руках трость.

Ольге не хотелось говорить, а хотелось молча идти, ощущать прикосновение руки Гальцова и думать о чем-то без конца.

Впрочем, она не знала, о чем нужно говорить. И Гальцов шел задумчивый. Только после долгого молчания он сказал:

— Хорошо, ведь, провели время?

Ольга вдруг расхохоталась.

— Над чем вы?

— Да я вспомнила Ермилыча.

— Хороший старичок Стафей Ермилыч. Ему уже за шестьдесят, а душа у него юная. У вас очень хорошо с ним вышло. Я вас, Оля, уважаю за это. Пришла озорная, но благородная мысль.

Ольге не нравилось «вы». Она чувствовала, что это слово кладет между ней и Гальцовым грань. Он, будто угадывая ее мысль, сказал:

— Слушай, Леля. Давай бросим это «вы»: мне оно не нравится.

— Мне тоже,— призналась Ольга.

— Вот и хорошо... «Ты» как-то сердечнее. С ним чувствуешь возле себя друга.

Коротким показался Ольге путь к дому. Не доходя до дома, она приостановилась и, подавая Гальцову руку, проговорила:

— Спасибо вам. Теперь я дойду одна.

Гальцов крепко сжал ее руку.

— Когда увидимся?

— Не знаю.

— Ну все-таки увидимся еще?

— Ну да.

Ольга высвободила руку и чуть не бегом направилась к дому.

Боязливо, осторожно она постучала в окно. Слышно было, как встала мать и открыла сени. Ольга подошла к воротам. Гальцов стоял на перекрестке и махал шляпой.

— Нагулялась ли, красавица? — отворяя ворота, спросила мать.

Ольга молча прошла во двор, а мать выглянула на улицу.

— Это кто тебя провожал? — спросила Лукерья в избе, снимая с ноги валенок.

— Гальцов Григорий Николаич.

— Что за Гальцов, кто он такой?

— Ну просто Гальцов... Какой Гальцов? Кавалер.

— Кавалер?.. — переспросила Лукерья. — Вот тебе, шкура ты барабанная...— и мать ударила Ольгу по плечу валенком.

Ольга промолчала, а мать снова грозно замахнулась на нее валенком.

— Как начну я тебя возить, только подставляй, где зудит.

— За что, мама?

— Ты знаешь за что...— Лукерья бросила на печку валенок, сняла другой. Ольга ожидала, что и другой валенок тоже пройдется по ней, но мать подержала его в руке и бросила на печь.