Чтение онлайн

– Боже, Эля! – взвыл парень, - сейчас мы говорим на разных языках.

Он вздохнул и собрал в охапку вещи, которые я нехотя стянула с себя.

– Куда ты деваешь всю эту одежду?

– Складываю в твой шкаф в Академии, - на автомате ответил он.

Я видела, что он готовился уйти, но этот раз отличался от предыдущих.

– Ты вернешься? – как-то вяло, обиженно и испуганно в один момент.

– Не знаю, - жестко бросил он и исчез.

Это было начало конца.

10

Обычно окружающим плевать на остальных. То есть не так. Нет. Не окружающим, а просто людям. Их не волнует никто, кроме них самих. Разве что мать может переживать за свое дитя да и то не понаслышке знаю, что не всякая мама способна на такие чувства и эмоции. Отчасти я тоже становлюсь такой – в этой неправильной реальности.

С того дня как Тим ушел – если так можно выразиться – прошла неделя. Все семь дней я не ходила в школу, я заболела. И не подумайте, я вовсе не симулировала. Просто во мне словно выключили что-то: я не ела, не спала, не меняла пижаму на другую одежду. Все, что я делала – бесцельно сидела в том самом кресле в углу у окна, что так любил Тим. Время от времени ко мне заглядывала бабуля, приносила пищу и воду, но я только пила – не потому что хотела пить, а потому, что нужно было поддерживать организм иначе бы моя старушка насильно впихивала в меня еду.

Мой взгляд устало лежал на подоконнике, а там за окном продолжалась жизнь. Прошедшую неделю я думала. Думала о многом и малом, разном, чужом, далеком и близком, родном… Никак не могла поверить, что все настолько изменилось, что теперь я чужая среди своих, но не своя среди чужих. Так как «чужих» здесь в принципе нет. Есть только я. Бабуля, родители, одноклассники, кто-то еще, быть может, целая планета. Каждый день кто-то умирает, а кто-то рождается, кто-то женится, а иные разводятся. А я сижу, как монумент, в кресле в углу у окна и думаю обо всем этом – ради чего стоит жить и какова конкретная цена.

На исходе дня жизнь и смерть сближаются сильнее, чем в любое другое время суток. Так день переходит в ночь, огонь в пепел, солнце заменяет луна. Вечный двигатель в действии, он никогда не остановится. Прогресс с регрессом будут продолжать идти рука об руку. Как говорится, ничто не стоит на месте. И мне нельзя.

Я встрепенулась, со смешанным выражением лица обвела комнату глазами, словно слепой стал зрячим. До этого я сидела в положении таком: прижатые к груди колени, обвитые кольцом рук. Но тут я очнулась и встала. Конечности слегка затекли и плохо слушались. Однако ближе к выходу из комнаты ноги окрепли, так что до зала, где шила бабуля, я дошла нормально.

– Твоя клиентка ушла? – охрипшим голосом спросила я.

Сегодня вечером у нее опять была та полная дама, которая кормит бабулю обещаниями об оплате, а сама только заказывает да забирает вещи – видимо, деньги отдавать не собирается. В любом случае, от адресованного ей вопроса бабуля вздрогнула, явно не ожидая моего появления перед ней.

– Да, - тихо и немного удивленно ответила она.

– Я завтра, наверное, пойду в школу, - неуверенно то ли предположила, то ли известила я.

– Хорошо, - все тем же тоном молвила бабуля.

Отчего-то между нами была неловкость. Я неопределенно покивала головой и поковыляла обратно в свою спальню. Из-за бессонных ночей под моими глазами пролегли приличные тени. На свой страх и риск в эту ночь я решила поспать.

Все было как и раньше. Я шла по пустому коридору, причем все вокруг было как-то смазано, словно на моих глазах были мощные линзы. Параллельно с моими шагами шли другие сновидения. Сперва, как я поднимаюсь по стремянке к петле. Шаг. Лежу в ванной с холодной водой и заношу бритву над левым запястьем. Шаг. Обрыв близ водопада, я подхожу к нему все ближе и ближе, но остаюсь стоять сверху, глядя вниз, будто решая падать или нет. И вот вопрос – сама ли я это решала?

Пробуждение. Утро. Одела черные слегка сужающиеся книзу джинсы, черную футболку и на нее темно-синюю толстовку. День предвещал быть холодным, потому поверх толстовки одела черный жилет с капюшоном. Естественно, кеды и сумка были выдержаны в черных тоннах.

День недели был вторник. Среди всех уроков значился английский. Еще на первом уроке Артем поинтересовался, как мое здоровье и не рано ли мне выходить в школу, мол, выздороветь надо. Так же он спросил, почему я не отвечала на его звонки. Глупец. Я ни на чьи звонки не отвечала. Как и сейчас, вместо каких-либо ответов парень получил тяжелый взгляд из-под бровей. После он сидел рядом молча. Пожалуй, я походила на зомби.

– Гримлена?! Соизволила появиться, - с этих слов начался английский язык, причем заметьте, Елена Аркадьевна всегда говорила только по-русски.

Я молчала, просто не реагируя на нее. Уставилась в спину впередисидящего Евгения и хранила тишину, скрестив руки на груди.

– Покажи свою домашнюю работу, - велела женщина без тени усмешки, лишь гневные огоньки плясали в глазах, безразличие ее бесило.

Даже и не знаю, за что она на меня взъелась. Без каких-либо слов передала вперед тетрадь. Учительница даже не взглянула на нее.

– Решила в молчанку играть? – я не то что не взглянула на нее, но даже ни один нерв не трепыхнулся, - поздравляю, Гримлена, скоро ты вылетишь из нашего лицея за неуспеваемость, - моя правая бровь взметнулась вверх, - поражаюсь, как ты в другой-то школе училась, ты же ничего не знаешь, - это было открытое издевательство, которое я игнорировала, - дневник передай! – наконец рявкнула она.

– Зачем? – глухо спросила я.

– О, так ты не глухонемая, - съехидничала она, а Юльча демонстративно захихикала в ладошку.

Помнится, Артем говорил, что учительница по английскому близкая родственница с жирафихой – родная тетя. Однако же милая у них семейка, страшно подумать, какие еще скелеты в их шкафах.

– Дневник давай, - нетерпеливо повторила повеление.

– Зачем? – более громко задала вопрос.

– Затем, чтобы я поставила в него твою отметку.

– Какую? – безразлично, но уточню, что всегда только на английском языке.

– Ту, которую ты заслуживаешь, - ехидно отвечала она.

– Какую? – повторила я.

– Естественно, двойку! – не выдержала Юльча.

– Почему? – все тем же тоном.

– Потому, что я учитель и мне решать какие оценки ставить своим ученикам, - лицемерно произнесла Елена Аркадьевна.

В этот момент я очнулась, будто от клинической смерти. Пусть я по-прежнему не чувствовала физической боли, хоть сверните и вырвите мне руку, я даже внимания не обращу, просто внутри меня – психологическая, если хотите, - боль была в миллиарды раз мощнее. И все же на фоне всего этого, моя гордость взметнулась на поверхность. Я презрительно глянула на женщину, стоявшую у первых парт.