Чтение онлайн

— Любовь Кричевская, в настоящий момент Арамова, жена вон того маньяка.

Шеф не удосужился посмотреть в сторону маньяка. Для него Тимофея Арамова просто не существовало.

— Я хочу иметь эту картину у себя в офисе, — сунув руки в карманы и покачиваясь на носках, сказал он. — Это возможно?

Он имел в виду работу «У беды глаза зеленые…». Это была гениальная вещь. Тимофей писал ее с жены сразу после их женитьбы. Все еще было хорошо, но душа художника уже как бы чувствовала приближение беды. Стасик раскритиковал название. Оно казалось ему вульгарным, примитивным, несоответствующим…

Тимофей долго ломался, как всякий художник, пока наконец не выдал тайну названия: это фраза из «жестокого романса», который он слышал однажды в электричке, когда еще был бедным и никому не известным мазилой из Строгановки и «на собаках» по студенческому добирался из Москвы в родной Питер. Он услышал этот романс в исполнении инвалида-«афганца», а может, и не «афганца», а просто примазавшегося мужика в камуфляже и с гитарой, который ходил но вагонам и сшибал деньги.

Картина Завальнюка зацепила, хоть и нарисована была не в близком ему реалистическом стиле, а в полуабстрактной манере, но все же — зацепила, и даже крепко. Завальнюк почувствовал что-то вроде ревности оттого, что эта картина может принадлежать другому. Он хотел постоянно иметь ее перед глазами.

— Возможно ли ее купить? Да запросто, — ответил литсекретарь, стараясь выглядеть выше ростом. — Через пять минут начинается аукцион.

— Сколько она может потянуть?

— Тысяч десять, — не задумываясь, ответил Стас, оборачиваясь на картину с видом знатока.

— Тысяч десять чего? — уточнил Завальнюк.

— Шеф, о чем вы говорите? Ну неужели рублей? Долларов, разумеется. И это только стартовая цена.

Завальнюк отправил его следить за началом торгов, а сам стался в зале. Любовь стояла у стойки и обворожительно говорила с кем-то по-французски. На мгновение взгляды их встретились. Любовь, не сводя с него глаз, слегка пригубила свой бокал, Завальнюк пригубил свой, хотя пил редко, и жестом показал красавице: «Пью за вас!» Она зажигательно сверкнула изумрудными глазами и тут же скромно потупилась. Это произошло так быстро, что никто, кроме Завальнюка, ничего не заметил. Женщина больше в его сторону не смотрела, продолжала разговаривать с собеседниками. Завальнюк едва не расхохотался. Вот это да! Пожалуй, наклевывалось приключение…

За ним прибежал Стасик:

— Егор Ильич, следующий лот ваш!

— Что она любит? — кивком указывая на Любовь, спросил Завальнюк.

Неожиданно этот вопрос литературного секретаря покоробил. Стас вкратце попытался втолковать хозяину, что муж сей интересной особы некоторым образом является его другом и роль сводни ему лично не по нутру… К его удивлению, шеф на вопль благородной души не прореагировал, жестко приказал:

— Узнай, — и направился в аукционный зал.

Наступая на ноги зрителям, Завальнюк пробрался к своему креслу в середине третьего ряда. Сел, не заботясь о том, что заслонил своей широченной спиной обзор тем, кто оказался сзади. По залу пронесся легкий шепоток — как обычно бывает там, где он появлялся. Завальнюку этот шепоток льстил.

Наконец выставили его лот:

— Автор — Тимофей Арамов, Санкт-Петербург, член ассоциации художников-дизайнеров «Мастерская речников». Картина «У беды глаза зеленые…». Холст, акриловые краски. Стартовая цена — десять тысяч условных единиц.

Не успел Завальнюк поднять руку, как его опередила жена консула Швейцарии:

— Пятнадцать тысяч.

— Пятнадцать — дама в третьем ряду… Двадцать тысяч. Спасибо. Двадцать пять тысяч… Тимофей Арамов, известнейший петербургский дизайнер, автор проектов интерьеров, в том числе ночного клуба «Футурама». Лауреат премии фестиваля DEAF в Роттердаме, Нидерланды. Абстракционист по убеждению, оригинальная манера исполнения… Тридцать пяль тысяч! Поздравляю, удачное решение! Тридцать пять тысяч — раз!

— Сорок!

— Сорок — по телефону… Повторяю нашу информацию, торги происходят в Интернете на сайте галереи в режиме онлайн. Мне сообщают: сделана ставка пятьдесят семь тысяч…

Завальнюк не успевал и рта открыть. Его буквально затерли. Тем более, что он не понимал, как аукционист ведет торги — соседи по партеру вроде бы только успевали поднять руку, а суммы никто вслух не называл. Ни разу в жизни не участвовавший в подобных аукционах, Завальнюк подозревал, что народ обменивается с аукционистом, ведущим торги, условными знаками. К тому же его крайне раздражал литературный секретарь, повисший на спинке его стула и дувший в ухо: «Шеф, вы что? Из-под носа уводят. Пошевеливайтесь, не тяните, сейчас перехватят! Картина стоящая! Не сомневайтесь».

Как будто он сомневался.

— Пятьдесят семь тысяч! — выкрикнул аукционист.

Легкий гул азарта пронесся над головами покупателей.

— Шестьдесят!

— Семьдесят!

— Семьдесят пять!

Завальнюк молчал.

— Семьдесят две!

— Семьдесят две с половиной!

По рядам пронесся нервный смех. Атмосфера накалялась. Сумма, казалось, достигла своего потолка, дальше счет шел на тысячи, и никто не хотел прогадать — ни аукционист, ни зрители.

— Семьдесят три!

— Прекрасное полотно, полное искреннего чувства и настоящей чувственности, — подзадоривал аукционист, убедительно прикидываясь знатоком живописи.

— Семьдесят пять тысяч — раз… Семьдесят пять тысяч — два…

Завальнюк поднялся во весь свой могучий рост, поднял руку (что было уже совершенно лишним, он и так приковал к себе внимание всего зала) и весомо заявил:

— Сто!

Аукционист сделал паузу, достаточную для того, чтобы предложенная грандиозная сумма дошла до сознания потенциальных соперников. Затем повторил:

— Сто тысяч — раз…

Он выдержал паузу, как хороший актер.

— Сто тысяч — два!

В зале наступила мертвая тишина.

— Сто тысяч…

Других претендентов на шедевр Арамова не нашлось.

— Три! Продано! — звонко ударив молотком, объявил аукционист.

После торгов Завальнюк выписал чек и приказал доставить картину в свой офис. К нему подвели бледного, обалдевшего от счастья художника, который что-то бормотал. Со всех сторон их окружили люди, которые поздравляли, хвалили приобретение, пожимали художнику руку, хлопали по плечу, совали визитки. Завальнюк хотел вырваться и уйти, но Стас его остановил, прошептав на ухо:

— Что вы, шеф! Хозяин галереи дает фуршет, обязательно надо остаться.

Завальнюк озирался по сторонам, как медведь, обложенный собаками, ища кого-то в толпе… Но Любовь исчезла, и шефу в наказание за благородно потраченные сто кусков довелось провести час в обществе кибер-речников. Для людей, исповедующих стиль панк, питерские художники неплохо разбирались в итальянских винах и индийской кухне.

3

Их первая встреча в тесном кругу состоялась в ночь после аукциона.

Завальнюк пригласил Тимофея Арамова на ужин. Не ошибся: Любовь поехала с ними. Отправились вчетвером: шеф, его литсекретарь и чета Арамовых.

Завальнюк по дороге шепотом поинтересовался у Стаса, куда следовало бы отвезти народ с учетом дамских вкусов? Пораскинув мозгами, Стас предложил клуб «Джет-Сет». Завальнюк кивнул и приказал шоферу ехать в «Рэдиссон-Славянскую». Это напоминало поговорку: «Послушай, что говорит женщина, и сделай наоборот».

В ресторане «Славянской» все столы были оккупированы заранее, но для Завальнюка, естественно, место нашлось. Стас презрительно скривился — ему показалось, что хозяин хотел продемонстрировать Любови свою влиятельность. Нашел перед кем метать бисер… В Париже жена Арамова бывала в местах и получше, где клубнику не сервируют горкой, а ставят отдельную серебряную тарелочку в виде листка, на которую следует класть не больше одной ягоды. Это в России привыкли брать количеством, а в голодной средневековой Европе родилась идея компенсации качеством: прожевал единственную клубничку с серебряного листка, запил глоточком шампанского, промокнул губы льняной салфеточкой — и доволен!