Чтение онлайн

— За границей, у них, может, ноги другие. А наши постоят-постоят, поудивляются на дурость хозяев, а потом начнут таскать стулья от соседей.

— Бабушка, это же будут интеллигентные люди, им не надо рассиживаться наедаться.

— Небось, вашим «интеллигентным» кур да уток жареных подать, так они их в унитаз не спустят!

— При чем тут унитаз? Если ты мне не поможешь, я до вечера не успею столько бутербродов наделать.

— Не буду я этих уродов лепить. Отродясь такого не видала!

— Почему уроды? Смотри, как красиво: полоска икры черная, полоска красная, полоска кеты розовая, полоска масла желтая. Что значит художник!

— У-у-у, проплакала я все глазоньки из-за дочки-кровину-ушки! Ой, умоляла ее да не выходить за худо-ожника! За клоуном жила, горе мыкала, теперь за худо-ожником несчастная намается!

— Бабушка не причитай как на похоронах! Мажь хлеб маслом.

— У-у-у, пове-ешусь, нацеплю на шею уда-авочку и повешусь! Мать сыра земля даст успокоение моей ду-ушеньке!

— Не стыдно тебе, ты еще при людях такое заведи. Придет мамина кафедра, художники из комиссии, и ты нас опозоришь.

— Кого это я когда опозорила?! Да у нас с Мишей не то что там задрипанные художники — начальники главка молочных поросят кушали. И ничего! Не отравились. Так что я культуру побольше твоёва понимаю.

— Конечно, понимаешь, только не мажь столько масла. Мамина свадьба — просто уникальная: она объединит людей науки и искусства. Это же открытие новой эпохи.

— Как же, наоткрывают они с пьяных глаз.

— Перестала плакать, ну вот и умница. Теперь возьми большой нож и режь булку вот так: тонко-тонко. А я буду ломтики укладывать и украшать.

— Чего «тонко-тонко», люди подумают, что мы даже хлеба для них пожалели.

— Не подумают, они знают, что так принято.

— Кто знает? Художники? Да они как с голодного острова — на водку-жратву навалятся — и нет пятисот рублей. Сглотнут как одну копеечку. А отдаривать чем будут? Скатертями да вилками? Куда их потом? В комиссионку?

— Нехорошо считать чужие деньги.

— Как это чужие?! Мои деньги, кровные. На пенсии сэкономила. Свои они давно профукали на югах да на мебелях.

— Бабушка, режь булку, не успеем.

— Не успеем — и черт с ним! Пусть твоя мать приходит и сама расхлебывает кашу, которую заварила. Стыдно сказать, бабе сорок шесть, почти профессором работает — и ей, видите ли, свадьба понадобилась! Тьфу, невеста липовая!

— Почему «липовая»?

— Как же не липовая, я в шестнадцатом замуж выходила, даром, что из рабочих, у меня в приданом две шубы было: одна кенгуровая, другая — пумовая, белья постельного, рубашек голландского полотна с филейной вышивкой, одеял, подушек…не пересчитать!

— Сейчас из кенгуру и пумы шубы шить — варварство.

— Ну, раз ты не людей, а зверей жалеешь, так и выходи замуж с голым задом.

— Бабушка!

— Что «бабушка»! Не буду я больше твои дурацкие бутерброды вертеть! У меня от них спину как клещами разрывает! У-у-у, смерёдушка моя пришла!

— Не надо, бабушка, плакать. Ты просто устала. Ляг, полежи.

— Чует мое сердце, не переживу я этой свадьбы! Нет, не переживу-у-у!

— Сейчас принесу свое пальто и укрою тебя. Поспишь немного и сразу почувствуешь себя лучше.

Дура, зачем сказала, что из кенгуру шуб не шьют, пусть себе бы перечисляла, сколько у нее пододеяльников да наволочек было. Вот теперь одна осталась. Скоро мама из загса приедет, а у меня ничего не готово. И бутерброды пошли какие-то нестандартные, Анатолий Петрович увидит — скажет, что дорогие продукты испортила.

Эх, разныться бы, как бабушка и сбежать домой. Но нельзя. Пока гости первую порцию бутербродов едят, нужно успеть нарезать вторую, третью. Потом чай, чашки уносить-приносить. А грязная посу-уда! Лучше не думать. Ой, капнула соленая капля на розовую рыбу. Ничего, соленое на соленом не будет заметно. Ой! Совсем глаза прохудились! Нужно бежать под холодный кран, а то заметят.

Теперь громко-громко себе командовать: хлеб-масло, сыр-колбаса! Быстрее! Хлеб-масло — сыр-колбаса! Еще быстрее!!! Хлеб-масло — сыр-колбаса!!!

Ну вот. Слезы и ушли обратно в глаза. Работаем, как Чаплин на конвейере! Гаечный ключ — поворот. Гаечный ключ — поворот. Суп влился в рот — рот промокнули.

— Ва-ань, а Вань, дашь контрошу списать?

— После Ник Миха, ты у нас единственная надёжа.

— Не, Вань, ты ей не давай, ты мне дай. Я тебе за это петушок на палочке куплю.

— Нужен ему твой петушок, ему чо посерьезнее надо, да Вань?

— Могём и посерьезнее. Как, сговоримся, Вань?

— Ну что ты за тварь бессловесная, с тобой как с человеком, а ты знай лыбишься.

— Да бросьте вы его, он теперь без Ник Миха пустое место. Новенькая математичка ему покажет четверку в кружочке. Всю дорогу в дураках ходить будет.

— Чо без Ник Миха? Он мне велел приходить.

— КУДА?

— К нему заниматься.

— К НЕМУ ДОМОЙ?

— Нет, посмотрите на этого единоличника! За что деревенщине такое счастье?

Опять Алка за свое принялась. Пора останавливать.

— Алла, способности не зависят от того, в деревне человек родился или в городе.

— ТЕБЯ про способности не спросила! Что, уело, что не будешь больше в любимчиках?

— Я ни у кого в любимчиках не ходила.

— Расска-азывай! А хочешь, скажу, чего ты за Ваню заступаешься? Этот дурак в тебя втрескался, а у тебя и радости полные штаны.

— Тебя это не касается.

— Зато за тобой одни уроды бегают.

— Какие уроды?

— Что я не вижу на Красной заре: тебя на сборку пошлют — и хромоножка заводской на сборке, тебя в упаковочную — и он тут как тут вертится.

— Он не урод. У него чудные наивные глаза пятилетнего ребенка.

— Вот-вот, весь в тебя.

— Что ты ко мне прицепилась?

— А ты заплачь! Больно нервная стала. Лечиться на Пряжке пора.

— ЗВОНО-ОК!!!

Посмотрела бы я, какие у Алки нервы были, если б она тоже ночи напролет не спала. Одно то, как я спать укладываюсь, уже заслуживает Пряжки.

Цирк! Человек вместо того, чтоб спокойно улечься на тахту или диван, бегает полночи с раскладушкой и примеривается, где бы ее поставить, чтоб от всех стен подальше. Пол вокруг раскладушки обводит керосином. Раму дверей обливает кипятком. Нормального одеяла и матраса не признает — подстилает зимнее пальто, укрывается демисезонным. Как в блокаду.