Чтение онлайн

Дальше — еще смешнее. Сто раз за ночь нелепый человечек вскакивает и ползает с фонариком по постели, отыскивая кровопийц. Когда находит преступника, слюнявит клочок газеты и цап — ловит его. Даже убить клопа у человечка не хватает мужества, и он несет его спустить в унитаз.

Обхохочешься. Только кто бы из весельчаков мне объяснил, откуда эти несметные полчища клопов взялись? И почему они напали на меня именно тогда, когда уехала мама?

Не только клопы, но и соседи стали принимать космические масштабы. Раньше, при маме, сидели тихонькие, чай пили, не лезли ни к кому. А при мне вдрызг распустились: пьют, орут, дерутся. Выломали в комнате замок, разбросали наши вещи из шкафа. Украли вино, которое остались еще от папиных гостей. Не жалко бутылок. Противно ощущение оплеванности.

Что, дочка клоуна, слезу на радость Алке собралась пустить? Хочешь предать независимое племя детей артистов? Небось, Ася не разнылась бы, она и в двенадцать лет умела одна выживать. Нет, ты вспомни, спиной вспомни леденящую кожу ее черного дивана. Мурашки от надвигающихся чудищ — шкафов. Крохотный островок света от настольной лампы, задавленный темнотой. Зловещие рожи в мутном трюмо.

Я бы на ее месте свернулась клубком, жевала сухой кофе и ждала, когда, наконец, пройдут бессмысленные годы детства. Ася была не такой, она не ждала счастливого будущего. Она кусалась и царапалась, как зверек, который за дешево не отдаст свою жизнь. И смеялась над теми, кто лез к ней со своей жалостью.

Вспомнила? То-то же. А то, подумаешь, два-три клопа промаршировали через ее комнату! Что сразу в крик? Нужно шевелить мозгами, а не слезы по промокашке размазывать.

Вот они идут рядами топ-топ, как римские легионеры, форсируют любые преграды: раз-два. Стоп! А плавать они умеют? Нет. Клопы — твари сухопутные. Значит, нужно ножки раскладушки поставить в корыта с водой. Раз-два, левой, раз-два левой! Но у меня только одно корыто. А у раскладушки три ноги, значит, нужно три корыта! На месте стой, раз-два! Где взять еще два? Купить? Просить у бабушки мамины деньги, а потом окажется, что клопы очень даже любят купаться? Одолжить одно у Ксении и еще одно у Елены Яковлевны для эксперимента? Представляю, как они после этого начнут ко мне лезть. Клопы после соседей покажутся божьими тварями.

НАПЛЕВАТЬ! Даешь корытную флотилию против вражеских полчищ!

— Ты чего, уставилась в одну точку и улыбаешься? Физичка на тебя уже третий раз посмотрела. Сейчас влепит пару.

— Думаю о роли корыта в борьбе человечества за независимость.

— Ты хочешь сказать за чистоту?

— Нет. За человеческое достоинство.

— И какова эта роль?

— Не столь велика, как об этом пишут в учебниках. Корыто и даже два корыта ничего не дадут без силы духа и находчивости.

— КВНа насмотрелась?

— Угу.

— Слушай, ты мне своим корытом напомнила. Меня мать уже который день просит постирать в прачечной белье. Да мне ее и самой жалко — кормит, обстирывает двух великовозрастных лодырей: моего папочку и братика! Но как подумаю, сколько простыней жмыхать в лохани!

— Вы еще стираете в дворовых прачечных, в деревянных огромных лоханях?

— А вы?

— Нашу прачечную давно снесли.

— Давай после уроков пойдем к тебе заниматься. А то у меня с математикой — завал, с физикой — завал и вообще…

Кло— опы! Кру-угом! Ксения с мужиком -напра-аво! «Техникумовский» — нале-ево! Ровняйсь! Смирна-а! К нам гостья пожаловала!

Проходи, Нинок, не стесняйся. На стены прошу не смотреть, это подтеки от кипятка, которым я шпарила клопов. Нет, нет! на диван не садись, он весь обсыпан дустом. К тахте не подходи, будешь чихать. Вот сюда на стул, пожалуйста. Если за стенкой раздастся грохот — не вскакивай, это у Ксении ежедневное жонглирование мебелью. Что? Кто визжит, как недорезанный поросенок? Не бойся, это Елена Яковлевна гонит из дома техникумовского мужа. Нет-нет, ничего с ним не будет: погуляет, вечером вернется.

Итак, что у нас на повестке дня? Тригонометрические функции? Замечательно. С них и начнем.

— Нин, ты себе не представляешь, у меня дома просто лазарет: бабушка — на диване, мама — на тахте, отец — на раскладушке. Грипп. Я целый день мотаюсь между кухней и аптекой, так что заниматься там совершенно невозможно. Давай лучше пойдем в Выборгскую библиотеку, там есть читальный зал — тихий, уютный. Прекрасно можно делать уроки.

— Не-а, я в библиотеке не привыкла. Отвлекаюсь.

Странно, а я привыкла. Раньше в Выборгском для меня был только большущий зал, куда нас пионеров приводили со знаменами приветствовать гостей. Потом киношка — неудобная, хуже, чем в «1 Мае». Потом местом, куда нельзя, но очень тянуло: рядом с домом Пшеничного. Теперь после ремонта Выборгский стал гостеприимным: расставил кресла, диваны — поджидает, не заглянет ли кто посидеть в чистоте, почитать, поболтать. Даже жалко вечером уходить от него в сырость, бесприютность.

Какая осень в этом году промозглая. Или ноябрь в Ленинграде можно считать зимой? Сейчас пронесусь пулей через темный двор, влечу на второй этаж и захлопну за собой двери квартиры: «чик-трак»! И мокрые черные щупальца улицы не смогут до меня дотянуться! Только бы соседи уже разошлись по своим телевизорам.

— Ты, того самого, чо разбегалась? У-у, егоза на тонких ножках. Небось, того самого, некому за тобой приглядывать, вот и носишься.

— Здравствуйте.

— Замерзла? И погреть, того самого, некому. Лопаточки торчат остренькие, как у пичужки.

— Разрешите, пожалуйста, на кухню пройти, чайник поставить.

— Чайку, это, того самого, хорошо. Я сам люблю, когда с холоду. У-у, нецелованная, небось, с мальцом каким простояла, что так дрожишь?

— Нет, из библиотеки шла.

— Я сам, того самого, люблю, когда пугливенькие. Чо, чо упархиваешь? А чайник?

Все. Не пойду больше на кухню. Пусть чайник хоть распаяется. Заберусь под все пальто и буду греться. А вдруг этот «техникумовский» ко мне ночью, когда все уснут, прокрадется? Дверь ведь теперь не запирается? Может, придвинуть стол к двери. Нет, лучше диван, он тяжелее. Ну-ка, бегемотище, хочешь покататься? Раз-два взяли! Не сдвинуть. Значит, все-таки стол, а на него взгромоздить стулья. Если он их и отодвинет, так хоть с грохотом.

Ну и комната! Кошмар! Как в такой можно жить?

Суд совести.

Суд должен рассмотреть следующий вопрос: считать ли семнадцатилетнего человека, не сумевшего самостоятельно справиться с трудностями жизни и вызвавшего на помощь бабушку, трусом и дезертиром.

Простите, а чья совесть судит? Как чья? Моя. Нормальная, закопченная, как ленинградский снег, совесть.

Ну что ж, вопрос требует всестороннего рассмотрения.

Первое. Приходится с прискорбием признать, что Ася в моем положении продержалась в десять раз дольше, чем я.

Второе. Бабушка, перейдя ко мне жить, в два счета разделалась с тем, что для меня оказалось непреодолимой трудностью: с соседями и с клопами.

Третье. На уроках больше не мечтаю о счастливых ночных плаваньях на раскладушке, погрузившей ножки в три корыта. А занимаюсь.

Вывод. Постыдное наслаждение такими благами цивилизации, как одеяло, подушка, простыня, перевесило стремление к самостоятельности.

Прошу высказаться свидетелей. Начнем с девушки с несколько всклокоченными волосами.