Чтение онлайн

Вот только интересно, почему на этом отрезке времени у меня нету рядом женщин. Совсем нету близких женщин. Есть мои подруги, которые гораздо больше подруги между собой, у которых есть своя другая жизнь. И я в их мире – странная нетипичная личность. Мне рады, меня уважают. На этом все. А я очень благодарна, что меня приглашают сесть в лодку, плывущую далеко и неизвестно каким путем, но – отсюда.

Кто же у меня есть? У меня есть Н. У меня есть друг с Тральфамадора, с которым мы летим параллельным курсом, обсуждая в переписке важные темы бытия, и никогда – реальную жизнь. У меня есть коллега, с которой мы очень интересны друг другу и обе не вписываемся в жизнь друг друга за пределами кабинета. У меня есть сестры, которые знают меня всю мою жизнь, а значит, некоторые уголки моей сущности им знать нельзя. У меня есть старшие товарищи, которые разрешили мне быть в их обществе, ценят меня, но не знают, как ко мне относиться, поскольку я ну вот такая – сплошной анахронизм.

Кто ЗНАЕТ меня? Меня знает Н и Принц. Меня знает сестра. Но именно ей вот это все нельзя знать, а иначе она не сможет больше сохранять то отношение ко мне, которое есть. Она не должна узнать, что я так уязвима, что мне может быть больно. Это причинит боль ей. Я люблю ее больше, чем нуждаюсь в помощи.

Я отнесу себя на экспертизу к Н – ему будет интересно. Я напишу себя под маской на Тральфамадор и прочитаю ответную почту. У меня так мало хороших людей! Оказывается – так мало! Я не думала… Я буду бережнее, буду лучше беречь их. А вот сейчас буду беречь их от того, что со мной происходит.

Холодная вода. С кусочками ледяной взвеси, с пленочкой на поверхности, которую надо протыкать, погружаясь. Все это, все это. Я сейчас сведу концы с концами. Потряхивает, ржать охота, выпить надо. Зеркало ждет подробностей – пиликает болталка. Несколько завуалированных текстов уже лежат на наковальне общественного мнения. Я смотрю в щелочку для почты – не пройдет ли кто там, в большом мире, и не скажет ли – что думает о дураках и дорогах.

Итак. Что же есть. Есть я, есть мое сумасшествие при формально очень здоровом положении дел. Есть Н, который ровно в тот момент, когда я стояла перед дверью подъезда, методично счищая снеговую кашу о краешек бордюра с подошвы, написал и спросил, чего это я громко молчу несколько дней мысли и пишу всякое дьявольски иносказательное со словами наоборот. А еще случилась книга, которую я откладывала для прочтения весь год, а сейчас, чтобы отвлечься на несколько дней, начала читать. «Механическое пианино» Воннегута. «Механическое пианино», в котором кто-то, читавший ее до меня, написал карандашом на полях над текстом: «Я люблю тебя, Андрей». А еще случилось «она была подобна дикой хризантеме». И случилось коллективное снежковое побоище после работы, где мы валялись, прикрывая ранимые места и отстреливаясь до мокрых носков, а потом шли одной веселой и нервозной кучей к метро – стекать и сохнуть. И с чего бы я во всем этом участвовала, и с чего бы разделила радость и всеобщее возбуждение – со всего этого я была звана в бар на обязательное пятничное возлияние по случаю окончания месяца и начала следующего. И там были дикие танцы с (сама не знала, что оно так может произойти) флиртом на грани фола.

Видимо, так бывает, когда стараешься не смотреть на очень яркий источник света: шаришь глазами где угодно. Такое чувство, что моя жизнь расслоилась, тектонические плиты наползли друг на друга. Я наделала дел, за которые придется платить, и которые совершенно точно придется разгребать. И все это – в ожидании сегодняшнего дня. Что я делала? Наращивала толстокожесть? Доказывала что-то себе? Кутила напоследок?

А что есть? Да бред и безумие. Принц все время пытался меня потрогать – передать предметы, взять со спины за плечи, посадить на диван, взять за руку и отвести куда-то. При том он очевидно доволен положением дел. То, что было – со всей очевидностью было смотринами. Он представлял обществу себя в новом качестве – в качестве будущего ответственного семьянина. Вот только он сам, кажется, во все это не верит. На его лице растерянность, он явно не успевает за событиями и не полагал, что так вот все обернется. Он смотрит взглядом, который я никогда у него не видела – просящим поддержки и одобрения. Он совсем другой. Вот то, что я знала, что я обнаружила – оно вышло на поверхность. Он не заметил, как, он не знает, что теперь делать. Он циничен, юморит, он еще прекраснее и столько всего может и умеет. Он спрятал себя в тысячу новых проектов, которыми не занимается в полную силу, он не бывает дома, он пытается убежать.

Он принял решение, про последствия которого не знал. И сейчас ему нужна то ли помощь в реализации, то ли направление бегства.

Я не видела его таким. Я не думала, что это вообще возможно. Я испытывала весь «прием» позорное злорадство. Я внутренне ликовала и одновременно горевала, что все так, хотя могло бы быть совсем иначе. И поняла, что мне очень сильно, категорически не нравится то, что я чувствую, и не нравлюсь вот такая я.

Я пришла в гости одна. Меня научил Н, сорвав маскировку и спровоцировав обнаружить вслух, что ж я делаю. Я зашла с подарком – хорошей книжкой, которая, я точно знаю, придется ему по душе, с едой, которую, я уверена, он не поставит на общий стол. И с высоченной веткой белых лилий – с полменя ростом. Лилии пахли так, как должна пахнуть улетевшая мечта, дезедире, замок в облаках. И при каждом движении роняли пыльцу, желтую, сладкими комочками – я слизнула в первый раз с пальца из любопытства.

Я зашла, мне открыл Принц, разулыбался, сказал:

– О, замечательно, что ты пришла! Привет! Привет!

И хлопнул по плечу вместо начатого движения на стереотипные и универсальные для такой ситуации объятия. Я вручила лилию, вручила подарок, не раздевшись, не разувшись.

– Ну, раз такое дело, то вот тебе антиклассика и эксперимент в прозе – даже если не понравится, точно будет любопытно.

– Спасибо, любопытно, это мое, ты помнишь.

– Помню, ага.

Улыбка, легко на сердце, снимаю перчатки, разматываю шарф, стряхиваю подтаявший снег с шарфа, расстегиваюсь, стягиваю сапоги, аккуратно в общем бардаке ставлю их к стене, вешаю одежду.

– Можешь там помочь на кухне или проходи в комнату!

Полно народу, я никого практически не знаю. Здороваюсь со знакомыми, прохожу к ним, они заняты вырезанием из журнала картинок и склеиванием тематического коллажа. Присоединяюсь, мне находят ножницы, спрашивают, что я и где, сообщают, что давно меня не видно и не слышно.

– Я ж дитя, у меня не сессия, так коллоквиумы.

Отшучиваюсь. Диалог скачет, как кузнечик по травинкам. Все говорят, и я говорю. Все иронизируют, и иронизирую я, всем, возможно, не очень уютно, поскольку здесь реально – все! Те, кто не пересекается, кто знает и не знает друг друга. На поле брани появляются кисточки и краски, предлагается юбилейный отрез обоев под роспись – на память и с возможностью потом наклеить, при случае. Все вкладывают душу, оригинальничают, показывают себя. Я не знаю, что с этим делать. Я выхватываю несколько группиз, бывших, с которыми он теперь просто друзья. Я выхватываю глазами друзей, людей, оказавшихся здесь так же малообоснованно, как и я. Я почувствовала тогда то самое злое и жестокое ликование. Я почувствовала, как неправильно то, что происходит, как много слишком разных людей, как неудобно, как все стараются разбиться на куски, разбиваются, мигрируют, стараются быть в общем поле событий. А Принц на кухне и только иногда забегает, роняя несколько разрозненных квинтэссированных фраз в разные диалоги. И я увидела, как его тут ждут – как приму после премьеры. Он всем что-то должен. Он должен объединить, сделать хорошо и легко. Я нашла себе хорошее место в углу и хорошую подборку журналов для вырезания. Оказалось, что это тема вечеринки – коллажи на день рождения. Я взяла маленький лист бумаги и вырезала для него нежно розовый пион-розу, клетку с птичкой, белую. Несколько изображений часов и циферблатов, книгу в старом кожаном переплете с золотым тиснением. Вскрытую баночку с краской, много разных женских туфель и жемчужное ожерелье. И расположила все это по спирали – от птички к пион-розе. Что я хотела этим сказать? Не разобралась. Я думала о красивых и добрых, замедляющих изображениях. О чем-то, что только от меня, что покажет – я есть, я была, я буду помнить. Склеила коллаж и убрала его под угол ковра – выпрямляться и разглаживаться.

От вкусных запахов очень захотелось есть, найти что-то не представлялось возможным, так что я проползла на кухню и стала расспрашивать малознакомых мне и между собой, но занятых одним из самых объединяющих дел на земле, женщин – можно ли разжиться тарелкой и тем, чем принято ее наполнять в подобных случаях. Были извлечены из духовки фрикадельки и печеный картофель, со стола – какой-то интересный салат с яблоками и сельдереем, маринованные помидоры. Я прислонилась там же со своим фуршетным ужином. А закончив с ним, предложила сменить кого-либо на посту. Мне выдали на почистку вареные для оливье овощи и яйца, табурет, эмалированную мисочку для шкурок. Здесь тоже вилась змейкой беседа, но тематическая, живая – о пирожках, поджарке, способах смешивания мартини и варке глинтвейна. Я как-то удобно и органично в эту беседу вросла, заполняя пробелы в образовании и подвисающие паузы. Слова складывались и в воспоминания о котелках на белом море, и в цитаты из Пушкина, Стругацких, Похлебкина, других. Там мне стало удобно. Я отключилась от происходящего в большом мире. Но и еда когда-то оказывается приготовлена, а люди утомляются от любых тем. Все переместились в компанию. Все пели, играли в настолки, шутили, вспоминали, говорили тосты и пожелания на грядущий год.

Среди всех была его женщина. Та, которая не я. И я очень старалась не наблюдать за нею и вообще о ней не думать, чтобы не придумать себе лишнего. Я немного постояла в общем поле возле косяка входной двери, а потом решила начать мыть посуду. Кухня мне категорически понравилась. Мне передали горку тарелок, я ушла, и вот там меня накрыли тоска и грусть. Это не было в адрес какого-то события, это были просто те состояния, к которым я готовилась и которые непременно нужно было прочувствовать. Я мыла посуду, мне подносили новую. Довольно хорошо освоившись в системе шкафчиков и полок, я взяла командование визитерами в свои руки – поясняла, где и что брать, куда и что класть, как решить тот или иной гастрономический вопрос. И вот одну из партий мне принес Принц. Ну что я могла чувствовать? Да только печаль. Что мы совершенно чужие люди, что все оно вот так, что я распоряжаюсь на его кухне и ничего не значу в его жизни.

– Ты как?

– Хорошо, очень интересно!

– Ты от меня не прячешься?

– Прячусь, конечно. Ты же понимаешь это.

Улыбаюсь, снова легко.

– Дурацкая пауза, и непонятно, о чем говорить.

– О тарелках, конечно же. И проповедовать дзен! Как завещал классик.

– Мне очень помогло все то, что мы с тобою делали, спасибо тебе за работу.

– Пожалуйста! Получилось интересно.

– Ты пойдешь к нам?

– Не, я, пожалуй, тут потуплю, мне там как-то не очень.

– Я тогда тут немножко посижу.

– А ты как?

– Я… Я? Хорошо.

Вот та растерянность. Я не знала, что она есть, тогда еще не предполагала.

– Ты теперь занимаешься еще джазом?

– Да, это так круто! Я нашел себе школу, где учат взрослых, вообще с нуля, совсем с нуля! И джаз оказался таким классным.

Дальше нечего говорить, разве что еще одним способом переформулировать, что «джаз – это вау» и «заниматься им – ого-го!»

– Ты прочитаешь мой странный подарок? Я помню, что ты медленно и мало читаешь. Но там киберпанк – все, как ты любишь. И мочилово, и всякие странные идеи, и допущения. В общем – ни разу не скучно.