Чтение онлайн

– Нет! Нет! Ты так все хорошо делаешь, как я не умею.

Ну а что интересного может быть дальше, когда ответ на дамоклов вопрос получен и ближайшие перспективы обозначены. Да ровным счетом ничего! Пойти ногами с собакой торными собакогуляльными тропами. Безостановочно целоваться, готовиться к неведомому волшебству целого дня вдвоем, хихикать, спрашивать и рассказывать, как прошла неделя, кто и что делал. Шутить и обсуждать предлагаемое кинематографом меню.

Я хотела сходить на что-нибудь сложное и одухотворенное, Саша на экшен, потому как на фига иначе вообще идти в кино с большим экраном и громким звуком. Я предлагала идти в маленький кинематограф, где показывают нетоповые ленты. Он – в большой, с попкорном и хорошим качеством картинки. Мы сошлись на «Индиане Джонсе». Для него это было веселое ретро с погонями и движухой. Для меня загадочное ретро – название на слуху, значит, нужно знать. Договорились, что встретимся в три часа дня рядом с мостом через реку, что ближе ко мне, прогуляемся, я съем мороженое, которое должно заморозить ангину по норвежскому рецепту, привезенному им из очередной раскопочной экспедиции. Он сделает себе подарок в виде обеда из пирожков в булочной, что как раз на том углу у того моста. Погода отменная, сеанс недолгий. А потом мы добредем до точки рандеву и увидимся уже в воскресенье.

Когда он ушел, я вернулась, а дом затих, я стала перебирать, как морские камушки на берегу, о чем же мы говорили, что нам интересно. А захватывает ли у меня от него дух? А знает ли он то, что не знаю я? А есть ли у нас общие места? И поняла, что в голове у меня только гул и уханье волн, что все камушки на одно лицо. Что он прост, что его вкусы мне не понятны, хотя не неприятны ни разу. Что мне интересно – это основное. Мне интересно – что же хорошего может быть в совершенно невозвышенном и бездуховном экшене? Что интересного и щекотного – зачем вообще знать политологию, если каждый интеллигентный человек усвоил истину, что «политика – шлюха экономики»? Мне интересно смотреть в этот вообще далекий мне мир, полный чисел, концепций. Что Саша помнит и периодически цитирует кучу всего, чего я не знаю. Я даже не знаю, как относиться к тому, что он знает – оно вообще вне моего поля и осведомленности. Он любит математику, я ее боюсь. Он владеет языками, я чувствую их и хорошо понимаю при чудовищной безграмотности. Но – он слушает без перевода семинары, а я – читаю, хоть и со словарем, великие книги. А он говорит, что литературный язык ему сложен и тягомотен. Меня возбуждал его взгляд на мир. Хотелось непременно спорить и отстаивать свое право на свои интересы. Хотя он ничем вообще не намекал на то, что они фуфло. Он слушал меня, расспрашивал, поддразнивал, удивлялся всяким связям и постмодернистским заходам. Основная нота нашего общения была: «Ух ты!» И полная, девственная несоприкасаемость миров.

А потом я отвлеклась, переключилась на установку времени будильника и утонула подо всем тем, о чем мы были друг для друга. Как хорошо вместе молчать, звучать. Как хорошо друг у друга быть.

Расставаясь, я сказала ему, что это какое-то чудо – он вот так, близко. А он сказал текстом, который, единственный за весь вечер, был в моём семантическом поле, из «Сколько ты стоишь»: «Мое сердце было больным, пока я не встретил тебя». А мое просто спало. Я это не сказала, а почувствовала.

Я заснула в какой-то волнительной, трепыхающейся и прыгающей через голову радости, проснулась такой же. Весь день был похож на балет – прекрасные, требующие огромного напряжения, выученные до миллиметра па.

Дома я успокоила всех своим более розовым и не красным цветом лица. Своим сообщением, что пойду с одноклассниками в вот такое кино, вот в такое время.

Встретившись, мы продолжили беседу и зачем-то спорили о том, нужно ли знать философию умному думающему человеку. Я говорила, что нужно, чтобы иметь картину мира. Он говорил, что достаточно прочитать хороший учебник и составить общее представление, чтобы освободить оперативку и заняться более интересными и насущными вещами. Я утверждала, что, не пропустив через себя варианты способов осмысления мироздания, невозможно найти свой. Он полностью согласился и сказал, что вот я сейчас рассказала ему варианты. И ему этого достаточно. Я прыгала на носочках, подкрикивая, что он, как Гегель – если реальность не совпадает, мол, проблемы реальности. Он сказал, что да, та реальность, которая не совпадает – не интересна и может идти гулять. Самое странное в этом, что, хоть мы и спорили, мы не ругались, а ржали, гоготали, поражались белым пятнам в своем способе видеть мир и способам друг друга. И снова – как вот так можно? С акцентом на «как», а не на «вот так». Как устроена эта другая вселенная? В ней есть жизнь, воздух, деревья. Но вместо углерода даже не кремний, а – лед-девять, например…

А потом было темно и были «паф-паф, е-э-э-э, бэйба и ковбойская шляпа». Но все это, конечно, было, а еще рядом были я и он. Я не подозревала никогда, как охотно я могу разрешать все то, что высмеивается и притягивается в хвост и в гриву. Как я рада, что подлокотник можно убрать, что людей мало, что фильм работает прикрытием. Как мучительно приятно, что почти ничего нельзя, но все, что не увидит никто – можно. Что можно не сжимать колени, останавливая его ладонь, что между пуговиц рубашки прекрасно заходит моя кисть полностью и можно отпустить руку туда по самое плечо. Что поцелуи очень тихие, если в них замирать. Что можно привалиться к любимому наполовину боком, наполовину спиной, и он будет дышать через твои волосы, а ты гладить его ногу, поднимаясь все выше и не провоцируя на лишнее, зная, что эффект и так достигнут.

А потом мы снова шли и снова обсуждали. Словно есть две версии нас – молчащая и разговаривающая. И в промежутках между интереснейшими противоречивыми темами я сжимала его жаркую сухую широкую руку, а он проводил носом, полуприкрыв глаза, по моему виску. Эти качели лишали разума, гипнотизировали, отрывали от всего, что знаешь и в чем чувствуешь уверенность. Происходило то, что, мы оба чувствовали, не было никогда и никогда не будет. Мы сходились и совпадали абсолютно во всем, двигаясь навстречу друг другу из разных полюсов галактики. Разговариваешь легко и еще легче молчишь.

И, как договорились, попрощались на мосту, пошли каждый в свою сторону. До завтра. Когда он позвонит в мою опустевшую квартиру.

Более сложной главы мне еще не приходилось осиливать. Даже называть вещи своими именами проще, чем смотреть оценивающе и объективно на самое нежное, уязвимое и прекрасное, что есть в душе.

Если бы я была порнографом, то этот текст затянулся бы на добрых пять станиц убористым шрифтом с одинарным интервалом. Если бы была моралистом вроде Драйзера или псевдоморалистом вроде Диккенса – он изобиловал бы рассуждениями и наблюдениями. Будь я тщательной последовательницей Достоевского, я бы вскрыла себе вены и писала его кровью для гарантированного достижения Эффекта.

Однако я пишу о себе, и эффект мне известен полностью, а разговариваю я со светящимся экраном и тем, кому интересно слушать. А значит, стиль, ни высокий, ни низкий – никакой стиль тут мне не нужен.

Тот день полностью изменил меня и мою дальнейшую жизнь, превратив в то, что есть и убрав в зону пустого почти все, что есть в жизни – самообман. Я расскажу сначала телеграфно, потом эмоционально и, может быть, докопаюсь до смысла, смогу выразить его словами. Сейчас все во мне плачет. Нет, наверное, более грустного, светлого в моей биографии, чем тот день, та ночь и то утро. Грустного своей красотой, своей невозможностью, нереальностью. Есть события, которые бывают однажды, пережив их, остается только рассчитывать на то, что бывает и что-то другое, столь же прекрасное.

Моя семья уехала раньше, чтобы успеть, даже в случае пробок, на самолет. Моя собака была перевезена к друзьям моей семьи, поскольку целый месяц я с нею одна, да с возложенными обязательствами, не управилась бы. Я сидела в совершенно тихом доме – окна большие и очень прозрачные, зеленые обои с золотинкой, белая или совсем светлая мебель. Я вышла из душа, замотав волосы полотенцем, в халате, босая, и зачем-то пришла на кухню, села на табурет, стоявший прямо посередине. Под ногами натекло воды, которая сразу стала холодной, так что я поставила стопы на пальцы, уперев в пол только самые их кончики, сжала колени, оперлась на них локтями, подбородок – на ладонях. Я сидела так и ни о чем не думала, а прислушивалась к звукам с улицы. Потом я встала, сняла халат, размотала полотенце, оставила все на спинке стула, чего никогда раньше не делала. Пошла ходить по дому. Кожа уже высохла, я не мерзла, волосы были мокрыми, голову холодило, редко стекало несколько капель по спине и ногам. Я ходила по дому и смотрела на него. Было такое ощущение, что я с ним прощаюсь, что больше я либо не вернусь сюда, либо вернусь словно бы в чужой дом. Что я буду тут только гостем. За несколько минут я рассмотрела больше подробностей, чем за несколько лет. Пришла к себе, надела белье, голубые обрезанные снизу джинсы, коричневый плетеный ремень, телесного цвета топ на тонких лямках и полосатую бело-голубую рубашку. И легла на кровать. Закрыла глаза и заснула.

Меня разбудил телефонный звонок, это был его звонок, я еще не взяла трубку, но других вариантов быть не могло. Я подбежала к аппарату, ответила.

– Я могу приходить за тобой?

– Я тебя жду!

– Буду минут через двадцать пять. Мне подняться или ты спустишься?

– Я спущусь к тебе и буду прямо возле подъезда.

Такая вот кодировка. Все остальное говорить не надо. Я взяла маленькую сумочку на кожаном длинном и тонком ремне, убрала в нее очки, ключи и немного денег. Надела совсем легкие босоножки, плюнула на прическу, поскольку волосы еще толком не просохли и очень медленно, летающими движениями, ушла из дому.

Мы встретились внизу, я совсем мало ждала, а вот стояли, молча обнявшись, мы очень долго. Я не знала, что любовь бывает без страсти, в тишине, что в ней столько форм и вариаций, что она движется, проявляясь в них, как солнечный свет в корне дерева, показывая то один, то другой листок.

Мы пришли в квартиру Ромы, там было тихо, уютно и безлюдно. На полу было расстелено много теплого и мягкого. Это была ничья комната, так что ее можно было сделать своей.

Что было в тот вечер? Был красивый летний закат, на который мы смотрели через тонкую штору. Было горячее предночное марево, была ночь. Была всякая еда, которую мы готовили себе вместе, когда хотелось. Была красивая музыка, которую я нашла среди грампластинок. Был даже кусочек «Небесного замка Лапуты». Было рисование и немного фото. Был сон и гудение холодильника. Было легкое дымчатое утро, овсяная каша на молоке, терпкий чай со смородиной и мятой, несколько ломтиков шоколадки. Потом были сборы, я не хотела, чтобы он провожал меня, и не могла ехать провожать его – это было бы неверно. Так что я отпустила его на остановке, смотрела сквозь стекло, а он смотрел на меня. Но это было очень недолго, автобус уехал, изображение потерялось. И я ушла пешком к себе. И начался месяц, центральный месяц лета, в течение которого не было ни одного искреннего разговора с человеком и искреннее молчание с собакой. В тот месяц я набивала себя фильмами и книгами. А от Саши пришло два письма, и два письма я отправила ему. Но говорить было невозможно. Письма были короткими, маленькими. Мои состояли почти сплошь из рисунков, его – полностью из фотографий с короткими комментариями.