Чтение онлайн

Историки по привычке трактовали эти отношения как периферийную черту истории Китая, как составную часть «биографии» отдельных кочевых групп или как характерную особенность азиатского фронтира [2] . Нужен был антрополог, чтобы взглянуть на этот вопрос под другим углом и сделать проблему взаимодействия Китая с его северными соседями центральным пунктом исторического исследования. Анализируя свои полевые наблюдения над кочевниками Афганистана, Барфилд пришел к выводу, что все виды их социальной организации определяются не способом производства, а характером взаимоотношений с могущественными группами соседей. Этот вывод заставил его по-новому оценить исключительную устойчивость имперской организации в евразийской степи и выдвинуть гипотезу о том, что хищнические империи монголов и других кочевников процветали не благодаря эксплуатации собственных подданных, а благодаря взиманию дани с оседлых соседей. Он попытался обосновать этот тезис на материале двухтысячелетнего периода азиатской истории.

Аргументы делают его гипотезу убедительной, почти неоспоримой, и старая сказка предстает перед нами в новом свете. Например, то, в чем привыкли видеть церемонию признания монголами китайской власти, в действительности, оказывается, было удобным способом осуществления меновых сделок, которые приносили вождям кочевников немалую прибыль. Китайские правители старались подкупить своих северных соседей, и это позволяло последним держать в повиновении собственные народы и грабить окрестные земли. Могущество владык Монголии, однако, обычно приходило в упадок, когда Китай завоевывался выходцами из Маньчжурии, так как маньчжурские династии создавали специфическую военно-политическую структуру, противодействовавшую монгольским кочевникам на их коренных землях. «Никогда ни одно кочевое государство не возникало в Монголии в тот период, когда в Северном Китае происходили междоусобицы, следовавшие за падением многовековой национальной династии», — отмечает Барфилд. Чем больше узнаешь об этой истории, тем больше она захватывает.

Эта история может заинтересовать не только китаистов. Хищные степные кочевники — гунны, тюрки, татары, монголы и другие — в течение столетий нападали на страны Восточной Европы, создавали пограничные государства и оказывали большое влияние на процессы государствообразования в Восточной Европе, не говоря уже о Ближнем Востоке. Анализ, осуществленный Барфилдом, помогает понять, каким образом они достигали столь впечатляющих результатов. Из его книги мы узнаём, что Чингис-хан и Хубилай были не только грозными военачальниками, но и организаторами весьма специфического и могущественного типа империй. Барфилд решительно оспаривает наше традиционное представление о том, что устойчивые империи обязательно должны основываться на системе внутренней иерархии, которая в свою очередь базируется на эксплуатации крупными землевладельцами труда подневольных крестьян в сельском хозяйстве. Кроме того, он показывает, каким образом имперское прошлое кочевников предопределило механизм функционирования их общественной структуры в более поздние эпохи. Эффективная политика экономического грабежа и вымогательства, осуществлявшаяся номадами на протяжении длительного времени, породила такую форму родственной и политической организации, которая продолжала сохраняться и в условиях невозможности получения легкой добычи, в значительной степени формируя поведение даже тех кочевых групп, все имущество которых состояло из скота, а военная активность ограничивалась междоусобными войнами. Барфилд с удивительным мастерством повествует обо всех этих сложных и представляющих большую важность вопросах.

Чарльз Тилли (Новая школа социальных исследований)

Томас Барфилд известен как один из ведущих современных специалистов в области истории кочевых обществ. Его перу принадлежат работы о номадах Афганистана, Ирана, Средней Азии, однако наибольшую популярность он приобрел как создатель оригинальной теории возникновения и функционирования кочевых государств на границах Китая. Предварительно намеченная в статье о внутренней организации и внешней политике империи сюнну (1981), эта теория в окончательном виде была сформулирована в монографии «Опасная граница. Кочевые империи и Китай» (1989), в которой Барфилд предстал как исследователь огромного — двухтысячелетнего — отрезка времени, на материале которого он попытался сформулировать общие закономерности истории Внутренней Азии и предложить их объяснение с помощью методов культурной антропологии. Барфилд больше чем кто-либо другой сделал для распространения ныне широко известного тезиса о том, что кочевые государства возникли не в результате внутренней эволюции, а в процессе взаимодействия с оседлыми обществами. Он показал также, что на границе великого азиатского пояса степей и Китая это взаимодействие имело циклический характер, коррелируя с периодами централизации и децентрализации власти в Китае.

Логическая стройность и эвристическая ценность новой концепции привлекли к ней внимание историков-кочевниковедов во всем мире. Она заинтересовала также многих культурологов, социологов, этнологов, археологов, т. е. представителей тех отраслей науки, с которыми история тесно взаимодействует. Итогом развернувшихся дискуссий стало значительное преобразование интеллектуального ландшафта всей современной номадистики. Новаторские идеи Барфилда быстро приобрели статус «научной парадигмы» (хотя применение этого понятия в сфере гуманитарных наук и вызывает справедливые нарекания), переведя дискуссию о природе кочевой государственности на более высокий теоретический уровень, поэтому их рассмотрение в предисловии к русскому переводу представляется вполне правомерным. В данном обзоре я постараюсь изложить основные положения концепции Барфилда в том виде, в котором она представлена в «Опасной границе…» и некоторых других его работах. Подобные краткие обзоры были сделаны ранее в публикациях Р. Даннел (1991) [3] и Н. Н. Крадина (1995) [4] , однако их авторы были ограничены рамками журнальных рецензий.

Томас Джефферсон Барфилд родился в 1950 г. в г. Атланта (штат Джорджия). В 1972 г. он получил степень бакалавра в Пенсильванском университете по направлению «антропология». В дальнейшем продолжил образование в Гарвардском университете, где в 1974 г. защитил магистерскую, а в 1978 г. докторскую диссертацию по направлению «социальная антропология» с дисциплиной специализации «археология». В 1981–1982 гг. преподавал в качестве доцента на факультете антропологии в Колледже Уэллсли в пригороде Бостона, в 1982–1989 гг. — в качестве доцента, а потом адъюнкт-профессора на факультете антропологии Гарвардского университета. С 1989 г. по настоящее время является профессором и заведующим кафедрой социальной антропологии Бостонского университета.

Основными объектами интереса Барфилда являются история и культура кочевых народов Евразии. Он начинал свои исследования в Афганистане, куда ездил несколько раз в составе этнографических экспедиций. Наблюдения за кочевниками Афганистана, по его собственным словам, послужили отправной точкой для дальнейших размышлений. Анализируя социальноэкономический уклад современных кочевников и их взаимоотношения с оседлыми соседями, Барфилд поставил перед собой задачу соединить историю и антропологию, т. е. создать антропологическую модель истории кочевников. Его первым опытом в этом направлении стал очерк социально-политической организации империи сюнну. За ним последовали фундаментальные работы о «циклах власти» на границе Китая и Внутренней Азии, международной политике на Великом шелковом пути, природе кочевых империй, проблеме взаимоотношений племени и государства у кочевников, типологии кочевых государств. Развивая идеи своих учителей О. Лэттимора и Дж. Флетчера, Барфилд создал оригинальную концепцию формирования государственности во Внутренней Азии и предложил новую, весьма интересную модель объяснения всего исторического процесса в этом регионе.

Проблема взаимоотношений Китая и «варваров», как, впрочем, и более широкая проблема взаимодействия оседлых и кочевых обществ, давно и пристально изучается историками. На этом пути было сделано немало открытий и точных наблюдений, многие факты были извлечены из мрака забвения и стали достоянием современных исследователей. Тем не менее история кочевников Центральной Азии и их политических объединений до сих пор изучена в гораздо меньшей степени, чем история оседлых цивилизаций. Во-первых, в кочевой среде отсутствовала развитая историографическая традиция. Следовательно, большинство сведений о кочевниках черпались и черпаются из памятников письменности их оседлых соседей, а эти памятники отличаются фрагментарностью и идеологической предвзятостью. Во-вторых, исследователи испытывают постоянные трудности с рациональным объяснением истории номадов, т. е. с установлением ее внутренних закономерностей. Непросто отыскать логику в бесконечной череде войн, смут, восстаний, миграций и переворотов, совершавшихся кочевниками. Однообразные циклы возвышения и упадка их империй не обнаруживают признаков эволюционных изменений. В связи с этим некоторые исследователи рассматривали кочевые общества как целиком стагнационные, лишенные собственно исторического развития. Именно эти две причины — недостаток сведений о Центральной Азии и сомнения в исторической самостоятельности населявших ее народов — являются основными препятствиями, которые встают перед учеными, пытающимися объяснить ход исторического процесса в центральноазиатском регионе, не ограничиваясь при этом простым описанием фактической стороны дела.

В основе концепции Барфилда лежит тезис о том, что доступный нам из письменных источников и данных археологии материал по истории Центральной Азии может быть собран и размещен в хронологической или тематической последовательности, но совершенно недостаточен для того, чтобы рассматриваться в качестве «связной истории» (coherent history). Сам по себе этот материал предлагает слишком общие и тривиальные объяснения событий, которые мало что дают историку («война была вызвана соперничеством кланов», «восстание началось из-за голода», «заговорщики руководствовались корыстолюбивыми мотивами»). Такие объяснения могут служить скрепами, соединяющими блоки фактического материала в компилятивном историческом труде (примеров произведений такого рода немало), но дать целостную картину прошлого они не в состоянии. Для объяснения истории кочевников необходимо выработать некую единую схему, которая позволила бы обнаружить за внешне хаотичными событиями внутреннюю закономерность. Будучи антропологом по образованию и неоднократно участвуя в этнографических экспедициях, Барфилд обратил внимание на тот факт, что различия в социальноэкономической структуре кочевых обществ связаны преимущественно не с особенностями их внутреннего развития, а с характером внешних связей (т. е. связей с оседлыми соседями). Эти связи в свою очередь обусловлены узкой специализацией кочевого хозяйства и его зависимостью от комплексной экономики оседлых обществ. Данный факт был хорошо известен этнографам, которые, однако, не были склонны делать из него далеко идущие исторические выводы. А историки, на практике охотно использовавшие этнографические параллели для реконструкции социальной структуры кочевников ранних эпох, в теории предпочитали вписывать номадизм в стереотипные схемы мирового развития и утверждать, что он также знал периоды становления, развития и упадка и т. п. Барфилд проверил наблюдения этнографов на историческом материале и предположил, что внутренний мир азиатских кочевников был малоподвижным, экологически детерминированным, а его внешние проявления определялись фактами истории тех оседлых обществ, с которыми кочевники взаимодействовали. По его мнению, социальная природа кочевников была двойственной: она складывалась из племенного базиса, лишенного внутренней способности к эволюции, и иерархической квазигосударственной надстройки, делавшей кочевников активными участниками всемирной истории. Надстройка была порождением связей скотоводов с оседлым населением, поэтому история политических образований кочевников всегда была историей их контактов с оседлыми обществами.

Барфилд выдвинул тезис о том, что культурная антропология кочевников должна выступать как инструмент объяснения истории Центральной Азии. Действительно, если история кочевников есть следствие их внешних контактов, то объяснением ее нужно считать антропологический анализ внутренней структуры кочевого общества, которая эти контакты порождала и обусловливала. Не менее важен, конечно, и анализ «ответных действий», т. е. политики в отношении кочевников со стороны соседних оседлых государств. Можно констатировать, что первым компонентом объяснительной схемы у Барфилда стала функциональная антропология кочевников, другими словами, изучение механизмов и закономерностей существования кочевого общества как относительно обособленной целостности. Вторым компонентом этой схемы стала динамическая антропология, или изучение тех трансформаций и изменений, которые происходят с кочевым обществом под влиянием его контактов с оседлыми народами.

Итак, отправной точкой исследования стала антропология. Однако сразу же возникает вопрос: каким образом мы можем изучать антропологию древних и средневековых кочевников, если сведений о ней в письменных источниках даже меньше, чем об отдельных исторических событиях? По Барфилду, мы вправе предположить, что чрезвычайно консервативный общественный строй кочевых скотоводов в своих существенных чертах не претерпел большого изменения за рассматриваемый в книге период. Конечно, было бы упрощением считать, что он совсем не подвергался никаким изменениям. Изменения были, но незначительные и не затрагивавшие экономической основы строя кочевников. А если это так, то для целей исторической реконструкции вполне допустимо использование сведений, содержащихся в антропологических исследованиях кочевых обществ Новейшего времени. Эта идея, подсказанная Барфилду его личным опытом работы среди кочевников Северного Афганистана и трудами коллег-антропологов, позволила преодолеть одну из главных трудностей, стоящих перед историками Центральной Азии, — недостаток фактического материала. Барфилд показал, что его можно успешно восполнить с помощью методов сравнительной антропологии. Собственно же исторический аспект проблемы, по мнению Барфилда, оказывается столь тесно связанным с внешними контактами кочевников, что его следует рассматривать как своего рода эпифеномен истории оседлых цивилизаций. Не случайно книга Барфилда носит подзаголовок «Кочевые империи и Китай». Иначе говоря, по мысли автора, представить (и написать) историю кочевых народов в отрыве от истории их оседлых соседей невозможно, а так как одним из важнейших оседлых соседей кочевников на протяжении длительного времени был Китай, то именно хроника его северной границы становится основным объектом исторического анализа в книге, который позволяет увидеть вхождение кочевников в исторический процесс, не ограниченный взаимодействиями локального характера. Таким образом Барфилд убедительно демонстрирует, что кочевые народы не были придатком китайской империи и не являлись в культурном отношении ее составной частью. Тем не менее их нельзя рассматривать и как самостоятельные государственно-политические образования. Кочевники в истории, по мнению Барфилда, есть «тень», отбрасываемая оседлыми цивилизациями. Они одновременно принадлежат и не принадлежат истории этих цивилизаций. Все самые сложные и впечатляющие формы общественной организации кочевников — это результат не их внутреннего развития или культурной диффузии, а контактов с более высоко организованными оседлыми соседями.