Чтение онлайн

Вслед за вопросом о взаимодействии встает еще более сложная проблема культурной коммуникации. События, происходящие в результате взаимодействия различных культур, часто интерпретируются совершенно по-разному. На какой общей основе могла состояться встреча двух принципиально различных обществ, и в какой степени они были способны осознать сильные и слабые стороны друг друга? Различия в картине мира кочевников и китайцев делали их взаимоотношения особенно проблематичными. Концепция власти племенного общества, чьим идеальным лидером был герой-воин, освященный небесной благодатью и харизмой и одаряющий своих сподвижников наградами, была совершенно противоположна китайской концепции императора Поднебесной, уединившегося в своем дворце и управляющего сложной бюрократической системой, изучая доклады, представляемые ему чиновниками. Китайским чиновникам, даже хорошо осведомленным о событиях на границе, было привычнее иметь дело с легко заменяемыми людьми-«винтиками» из государственных учреждений, нежели с харизматическими личностями, игравшими центральную роль в политической жизни степи. Они как правило были не в силах объяснить неожиданное возвышение или падение того или иного племенного лидера или его группы, так как не могли уяснить характер политических процессов, приводивших к переменам в жизни кочевников. Салинз в анализе структурно близких кочевникам полинезийских королевств отметил, что «для некоторых обществ повествования о правителях и сражениях не без основания являются привилегированным видом историографии. Этим основанием служит структура, которая представляет деятельность правителя как форму и путь развития всего общества» [7] .

Долгое время проблема культурного непонимания, вероятно, озадачивала придворных историков куда больше, чем военные нападения кочевников, так как отказ последних воспринять китайские ценности наносил удар по самой концепции Китая как центра мирового порядка. Так было даже в те периоды, когда китайцам сопутствовал успех в применении их идеологической концепции международных отношений. Народы пограничья проявили себя довольно искусными в манипулировании этой системой, зачастую усваивая китайские формы, но отвергая их содержание и таким образом закрепляя свою репутацию высокомерных и коварных «варваров». Разумеется, верно также и обратное: быть может, нет более грандиозного примера взаимного культурного непонимания, чем разорение большей части Евразии Чингис-ханом и его непосредственными преемниками, видевшими мало проку в сохранении сельского хозяйства и городов, которым не было места в мире лошадей и кибиток.

Мы имеем возможность исследовать отношения Китая с его северными соседями на протяжении довольно длительного периода времени, так как располагаем источниками, упоминающими о кочевниках с древности вплоть до нашего времени. В основном это официальные китайские истории, подкрепляемые сведениями, содержащимися в надписях и исторических текстах, оставленных самими кочевниками после VI в. Китайские материалы уникальны, потому что представляют собой непрерывную цепь исторических свидетельств для всего периода имперской истории Китая — так как существовал обычай составления каждой новой династией официальной истории ее предшественницы. В этих историях всегда был подробный раздел, содержащий повествования о народах, живших вдоль северной границы Китая, потому что последние представляли собой военную и политическую проблему, привлекавшую пристальное внимание каждой династии. Негативное отношение к некитайским народам со стороны конфуцианских ученых — составителей историй — придавало этим памятникам тенденциозный характер. Однако, так как историю рассматривали как наставления царствующим монархам, вопросы политики в области пограничья не могли быть оставлены в ней без внимания, и историки обосновывали свои собственные позиции, пространно цитируя участников политических диспутов прошлого. Истории китайских династий иноземного происхождения часто содержат больше информации, так как сами эти династии происходили из пограничных областей.

Эти сочинения не были использованы в полной мере, ибо для историков китайской цивилизации они представляли собой маргинальные тексты, обладавшие незначительной внутренней ценностью. Кроме того, как правило, подлинная природа пограничных отношений была в них затемнена попытками представить племенные народы вечными вассалами Китая. Таким образом, мы читаем о кочевниках, приходящих «платить дань», «выразить почтение» или «присылающих заложников», тогда как в действительности это чаще всего было дипломатическое прикрытие, маскирующее выплаты огромных «откупных» пограничным народам с целью их умиротворения. Хотя предвзятость этих источников очевидна, она часто некритично увековечивалась в современной науке в результате процесса вторичного этноцентризма. Например, исследователи, посвятившие всю свою жизнь изучению истории императорского Китая, так глубоко погружались в классическую литературу этой страны, что часто неосознанно впитывали и усваивали ее ценности и картину мира. Внимательные и критически настроенные в пределах собственно китайской культурной сферы, они обычно писали о других народах, «варварах», которые угрожали их цивилизации, уже с точки зрения китайцев, с полным сочувствием относясь к сообщениям придворных ученых, повествовавшим о приеме некоего зловонного посла из степи, пришедшего с целью оскорбления империи своими возмутительными требованиями.

Даже имевшим лучшие намерения историкам оседлых обществ было нелегко осознать культурные ценности и социальные структуры кочевых племен, чей образ жизни столь сильно отличался от их собственного. Однако сочетая антропологию и историю, можно нарисовать гораздо более полную картину взаимоотношений между этими различными культурами — картину двухтысячелетнего противостояния, сыгравшего ключевую роль в развитии культурной и политической истории Евразии.

История кочевых скотоводческих обществ Внутренней Азии и их взаимоотношений с окружающим миром складывается вокруг пяти основополагающих пунктов, к которым мы будем постоянно возвращаться в этой книге.

1. Политическая организация: на основе чего кочевники создавали и поддерживали свои государства, объединившие региональные социально-политические структуры?

2. Сферы взаимодействия: что представляли собой взаимоотношения кочевников Внутренней Азии и их оседлых соседей, особенно Китая, и почему в какие-то исторические периоды кочевники были могущественны, а в другие — нет?

3. Династии-завоеватели в Китае: существовала ли какая-либо цикличность пограничных отношений, которая позволила бы объяснить, почему именно народы маньчжурского происхождения основали наибольшее количество династий-завоевателей в Китае, правивших северокитайскими землями на протяжении примерно половины всего имперского периода его истории?

4. Всемирные завоевания монголов: Монгольская империя была кульминационной точкой политического развития в степи или же отклонением от генеральной линии этого развития?

5. Развитие кочевых скотоводческих обществ: существовали ли значительные диахронические различия между кочевыми скотоводческими обществами, которые могли бы послужить основанием для их аналитического разделения на древний, средневековый и современный (новый) периоды?

Исторические данные, пусть часто тенденциозные, достаточно обширны для того, чтобы ответить на эти вопросы и попытаться взглянуть на общества Внутренней Азии, так сказать, изнутри. Лучшая проверка любой гипотезы — ее практическое применение. Представленные здесь гипотезы помогут дать связное и логически стройное объяснение исторического материала. Ознакомившись с ними, неспециалист сможет уяснить последовательность смены событий и социальных формаций, а специалист — осуществлять дальнейшее исследование, тестируя всю полноту исторической информации по любому избранному периоду. Я полагаю, дальнейшие исследования внесут свои коррективы в предложенные мною схемы и позволят разобраться в локальных вариантах взаимодействия кочевников и Китая.

Возникновение кочевых государств во Внутренней Азии остается предметом острых дискуссий, поскольку представляет собой логическое противоречие. Во главе кочевой империи находится организованная структура, управляемая автократическим лидером, но при этом основная часть членов племени сохраняет свою традиционную политическую организацию, объединяясь в различные родственные группы: роды, кланы, племена. В экономической сфере наблюдается сходный парадокс — государство базируется на экономике, являющейся экстенсивной и относительно недифференцированной. Чтобы разрешить эту дилемму, теоретики обычно пытались показать, что либо племенная структура является поверхностной оболочкой реально существующего государства, либо племенная структура действительно существовала, но подлинного государственного устройства не было.

Российский этнограф Радлов, опираясь на свои обширные наблюдения казахов и киргизов XIX в., трактовал политическую организацию кочевников как простое воспроизведение их низших политических форм на более высоком уровне. Рядовое скотоводческое хозяйство составляло основу производственной и политической жизни кочевников. Различия в уровне материального достатка и власти, имевшиеся внутри этих малых групп, позволяли отдельным лицам провозглашать себя лидерами; они регулировали внутригрупповые конфликты и организовывали защиту или нападение данной группы на внешних врагов. Радлов рассматривал появление более крупных коллективов как попытку честолюбивых сильных личностей объединить под своим контролем как можно большее число кочевников. Этот процесс мог в конце концов привести к созданию кочевой империи, однако могущество степного автократического лидера базировалось исключительно на его личности. Оно являлось результатом умелого манипулирования властью и богатством в рамках хорошо отлаженной племенной структуры. Такой правитель был узурпатором власти, и после его смерти созданная им империя тут же распадалась на составные части [8] . Бартольд, выдающийся историк средневекового Туркестана, модифицировал модель Радлова и предположил, что степное лидерство так же могло основываться на выборе самих кочевников, сделанном политическими силами внутри кочевого общества, как это случилось в период основания Второй Тюркской империи в VII в. Выборы, утверждал он, были дополнением к системе насилия в любом кочевом обществе, так как набиравшие силу лидеры притягивали своими военными и грабительскими успехами добровольных сподвижников [9] . Обе теории подчеркивали, что кочевые государства были по своей сути эфемерными и государственная организация распадалась после смерти их основателей. Кочевые государства, таким образом, лишь временно доминировали над племенной политической организацией, которая оставалась базисом социально-экономической жизни в степи.

Альтернативная группа теорий объясняла парадокс государственности, базирующейся на племенной организации, утверждая, что племенная организация разрушалась в процессе создания государства, даже если эта новая система взаимоотношений и была замаскирована использованием старой племенной терминологии. Венгерский ученый Харматта в своем исследовании по истории гуннов утверждал, что кочевое государство могло возникнуть только в результате процесса, в рамках которого сначала был разрушен племенной базис кочевого общества, а потом ему на смену пришли классовые отношения. Центральным пунктом анализа Харматты были не харизматические лидеры, а глубокие изменения социально-экономической структуры общества, вызывавшие появление автократических лидеров вроде Аттилы [10] . Несмотря на то что трудно привести очевидные доказательства такого процесса, Крэйдер, антрополог, писавший о кочевниках и проблемах образования государства, полагал, что, так как государство не может существовать вне системы классовых отношений, т. е. непосредственных производителей, обеспечивающих непроизводительный слой общества, следовательно, факт исторического существования кочевых государств предполагает наличие таких отношений [11] . Если таким государствам и не хватало стабильности, то это происходило потому, что ресурсная база в степи была слишком ограниченной для поддержания необходимого уровня устойчивости.

Существование кочевых государств было проблемой повышенной сложности для ряда марксистских интерпретаций из-за того, что кочевники-скотоводы не «укладываются» должным образом в какую-либо из стадий однолинейного исторического процесса, а также из-за того, что в периоды крушения таких государств кочевники, казалось, снова возвращались к своей прежней племенной организации, что было бы невозможным, если бы эти институты были действительно уничтожены в ходе государственного строительства. Советские авторы в своих сочинениях много внимания уделяли этой проблеме, обычно отталкиваясь от концепции «кочевого феодализма», впервые предложенной Владимирцовым в его исследовании монголов и получившей широкое признание во многом благодаря тому, что сам Владимирцов никогда не давал ее четкого определения [12] . Эта форма «феодализма» основывалась на допущении, что внутри кочевого общества существовали классы, основу которых составляла собственность на пастбища. Такое предположение подкреплялось данными об организации монгольских знамен XVIII и XIX вв., в период правления Цинской династии, когда знаменные князья были отделены от основной массы общинников, которым не разрешалось покидать границы своих округов. Предполагалось также, что археологические раскопки в древней монгольской столице Каракорум, обнаружившие следы широкого развития сельскохозяйственных общин на прилегающей к городу территории, указывают на формирование класса осевших кочевников, являвшихся опорой феодальной знати. Однако другие советские теоретики подчеркивали, что ключевым моментом была собственность на скот, а не на землю: скот находился под контролем рядовых общинников, а развитие ремесла и сельского хозяйства вполне укладывалось в рамки существующих кровнородственных структур, так что хозяйственно специализированные производители никогда не образовывали отдельного общественного класса [13] . Кроме того, приведенные примеры из истории монголов эпохи Цин или казахов периода их вхождения в Российскую империю обладают довольно ограниченной ценностью для осмысления более ранних общественных формаций кочевников. Следуя политике непрямого управления, такие оседлые империи проводили политику протекционизма в отношении привилегированного класса туземных правителей, чья экономическая и политическая власть была продуктом колониальной системы.