Чтение онлайн

— Какая Ганнуся? Что за тетрадь?

— Сестра Ковальчука. Дайте, пожалуйста, тетрадь, вон на диване.

— Я не хочу, чтобы она меня здесь видела, — вдруг всполошился Алексей. — Куда ты меня упрячешь?

— Пройдите туда, на кухню, — вынуждена была сказать Мелана.

Захватив пальто и шапку, Алексей второпях подал Мелане тетрадь, не заметив, как оттуда что-то выпало на пол, и быстро ушел на кухню.

Мелана с тетрадью бросилась в переднюю. Поговорив там с кем-то, она вскоре заглянула на кухню.

— Ложная тревога, выходите. Это дворник, напомнил о квартплате.

— Дать тебе деньги?

— Что вы? — густо покраснела Мелана. — Я сама достаточно зарабатываю.

В комнате Алексей нагнулся и поднял с пола фотографию. С открытки на него глядели пристальные глаза незнакомого человека лет сорока. На петлицах его военной гимнастерки было по четыре ромба, а на груди — ордена.

— Кто это? — спросил Алексей, впрочем уже сам читая на обратной стороне фотографии: «Дорогой друг Сашко! На нашем пути еще много трудностей, много препятствий, много классовых битв, но нам все это не страшно, победа нам обеспечена, история за нас.

Твой Ян Гамарник.

1936 г. Москва».

— Гамарник?! Откуда у тебя эта фотография?

Мелане почудилось в голосе Алексея что-то похожее на упрек, осуждение.

— Не знаю… А-а, это могло выпасть из тетради. Мне можно позавидовать. Я — самая первая читательница будущей книги Петра Ковальчука.

— О чем эта книга?

— Сразу как-то и не расскажешь. Пока это только цикл тетрадей. Много хорошего там о докторе Кремневе, его дяде Александре Кремневе, которому эта фотография подписана, и об их товарищах. Они такие бесстрашные люди! Вобщем, о разных судьбах, — и Мелана еще раз доверительно прошептала, будто опасаясь что кто-то может подслушать: — Никто, ни одна живая душа, кроме автора и меня, еще не читала этого. Сестра Ковальчука дает мне тетради совершенно секретно от брата. А самой ей некогда читать…

«Не было случая еще, чтобы необожженный кувшин сохранил воду, решето — муку, а женское сердце — тайну», — припомнил Иванишин индусское изречение и взглянул на Мелану с едва уловимой насмешливой улыбкой, которую он унаследовал от отца. «Несомненно, Ковальчук размахивается на большой многоплановый роман. Да, этот доктор Кремнев может привлечь писателя своим ясным, отточенным умом и сильным характером. И все же… хорошо, что я тогда не выступил с очерком о нем, когда он баллотировался в депутаты горсовета… А я еще огорчался, когда не мне поручили этот материал»…

— Александр Кремнев — дядя доктора? — осторожно переспросил Иванишин.

— Да, брат отца Евгения Николаевича.

— Ковальчук ничего не рассказывал о последних днях жизни Яна Гамарника?

— Последних днях? Разве он умер?

Мелана всегда обезоруживала Алексея своей незащищенностью, наивной доверчивостью и откровенностью. Осталась ли она такой же? Кажется — да…

«Тем лучше, если она не знает о бесславном конце человека с четырьмя ромбами на петлицах, — сказал себе Иванишин. — Одно мое неосторожное слово может все сорвать. Мелана сболтнет Ковальчуку, тот смекнет, что дело плохо, и заметет следы… Только бы мне заполучить эту тетрадь и фотографию, тогда, Петро Ковальчук, ты в моих руках… А пока надо как-то забрать мою рукопись у него…»

Не очень-то надеясь, что Мелана согласится дать тетрадь, Иванишин на всякий случаи с жадностью «заглатывал» страницу за страницей. Но каждая страница дышала оптимизмом, светлым, весенним ощущением жизни. Иногда строчки писались спокойной рукой, иногда рука спешила за мыслью, и тогда это угадывалось по неровным строчкам. Свежесть, пылкая искренность, юношеский задор заставили Иванишина не на шутку волноваться.

«Черт возьми, здесь ни одной компрометирующей строчки… Но важно, что эта фотография в тетради Ковальчука…»

— Да, прекрасно написано! — помимо воли вслух восхитился Алексей. Он вложил фотографию обратно в тетрадь и закрыл ее. — Мелася, о чем ты задумалась?

— Какое счастье, что живут на свете такие люди, как Кремнев.

— И Петро Ковальчук? — с хитрым огоньком в глазах подсказал Алексей.

— Да, конечно, — убежденно сказала Мелана. — Это счастье для девушки или женщины встретить такого честного и доброго человека.

— К тому же знаменитого, красивого? — в тон ей добавил Алексей. — Я вижу, ты уже совсем вырвалась из капкана прежней любви…

— Какой любви? — вздрогнула Мелана.

— А художник?

— Там не было любви, хотя был капкан…

— Теперь тебя чарует Ковальчук?

— Если бы не он…

— Договаривай, я слушаю.

— Лежала бы я сперва в морге… а потом…

— Что за глупости ты говоришь, — пожал плечами Алексей. — Нет, больше я тебя никому не отдам!

«Я не ослышалась… он так сказал…» — второй раз в этот вечер сердце Меланы переполняется давно забытой радостью, той короткой, как рассвет, радостью, которую она знала с Алексеем… И в это мгновение ей кажется, что падают куда-то вниз с непостижимой крутизны те дни, когда в родильном доме только у ее кровати не было цветов, только ее никто не поздравлял… Другие матери толпились у окон, украдкой от медсестры показывая малюток, а там, внизу, на тротуаре суетились отцы, и очень молодые, очень счастливые, и не очень молодые, но все равно счастливые и озабоченные. Среди них не было Алексея… Потом похорошевших, гордых матерей, окруженных хлопотливой толпой домочадцев, развозили на машинах. Мелана одна пошла домой. Уже по дороге встретила мать и отца, которые шли за ней. Мать всплакнула, а отец, взяв из рук Меланы внука, не очень-то весело проговорил: «Хвала богу, хоть не байстрюком будет писаться…»

Но почему же ей сейчас вдруг почудилось, что вместе со всеми этими воспоминаниями она и сама точно летит вниз с этой крутизны?..

— Не надо!.. — как зов о помощи, раздался тихий вскрик Меланы, когда Алексей прижал ее к себе. Но сердце Алексея, ей казалось, теперь билось с ее собственным сердцем, и Мелана, уронив на грудь Алексея голову, заплакала.

— Сын… наш сын… Его никогда не отдадут…

Алексей поднял Мелану на руки и понес к дивану.

— Не надо… Алексей. Я должна подумать… Лучше уходи…

— Как хочешь… Подчиняюсь. Но скажи, когда мне придти?

Мелана плачет.

— Позволь мне взять эту тетрадь. Прочту, а завтра принесу.

— Ой, нет, — испуганно удержала его руку Мелана.

Он зажал ей поцелуем рот, и Мелана, с отчаянием, из последних сил борясь с собой, уступила настойчивости того, чье имя для нее всегда звучало иначе, чем все имена на свете.

Алексей не пришел. Напрасно Мелана прождала его три вечера, пропуская занятия в школе.

Терзаемая недоумением, сомнениями, страхом, чего только она не передумала! А позвонить ему домой что-то цепко, упрямо удерживало.

Она так одинока, так подавлена. Холод нетопленой комнаты теперь кажется сущим пустяком по сравнению с тем жутким ледяным страхом, сковавшим ее по рукам и ногам. Она дрожит при одной мысли, что Петро может хватиться своей тетради, и все эти дни прячется от друзей.

Мелана не отвечает на звонки, ведь они условились с Алексеем, как он должен будет позвонить…

В воскресенье утром, не пережидая снегопада, она побежала к Алексею. Мелана рассчитывала, что «пани профессорша» ушла в церковь, и он будет один.