Чтение онлайн

— Рот закрой, — посоветовал ему Рой, сообразив, что раскачка по ретроспективе прошла на ура. — И подлезь поближе, я тоже посмотреть хочу.

Николай, явно сам не очень хорошо понимая, с какого лешего взялся ворошить прошлое накануне неожиданно заявленных посиделок, нехотя сдул вековую пыль с древней поверхности и отщелкнул оба заедающих от времени замка:

— Что, брат, интересно стало? — спросил он у высунувшегося из–под кровати Ерика.

— Еще как, — вместо него ответил Рой, уже догадываясь, что увидит.

Крышка потертого чемодана скрывала под собой плотно спрессованное человеческое прошлое. Целую жизнь, если задуматься. Письма; какие–то мелкие старые вещицы, вроде сувениров, и стопки старых черно–белых выцветших и пожелтевших фотографий. Сверху лежали более новые — почти цветные, если не брать в расчет обработку временем.

На Роя повеяло старыми сомнениями, ошибками и сожалениями.

На верхних фото повторялся один и тот же мотив — три друга: два парня и одна девушка. Старая, как мир, песня, с удивительно печальным рефреном. Девушка сначала стояла посередине, потом ближе к одному из друзей, потом — к другому. Николай перебирал снимки медленно, давая возможность Рою с Ериком уловить если не всю печальную историю целиком, то достаточно отчетливых отдельных моментов, чтобы составить полное представление.

Свадебные фотографии лежали отдельной стопкой. На них девушка — в белом платье и фате — снова стояла посередине между двумя молодыми людьми, гордо щеголяющими одинаковыми форменными военными рубашками. Только у одного из них форму по диагонали перечеркивала веселая бело–голубая лента. Рой знал, что означает этот прочерк, из вводной помнил. Так вычеркивают из кандидатов в женихи, переводя в свидетели брачного ритуала.

— Задержи, — приказал он Ерику, вцепившись взглядом в одну из нескольких почти–копий.

Ерик послушно остановил движение загрубевших пальцев, удивительно осторожно перебиравших снимок за снимком.

На выбранной фотографии вычеркнутый свидетель, прищурившись, смотрел на пару, с такой болью в глазах, что непонятно, как не взорвался фотоаппарат в руках у фотографа, и как потом все это время выносила запечатленное мгновение простая картонка, пропитанная нехитрыми реактивами.

Вот он — исходный момент. Критический надлом, невольное предательство. Всем понятно, что никто не виноват, претензии предъявлять некому. А душа болит, да так, что через года проходит, и не только не затягивается, а нарывает и грозит гангреной. И не отрезать ведь, потому что в самом нутре ноет и дергает.

Последними шли снимки на фоне стандартных фанерно–застекленных дверей, только выкрашенных не в грязно–коричнево–красный, как здесь, а в грязно–серо–голубой. Ничуть не изменившаяся девушка держала на руках белый кулек, перевязанный синей лентой. Вычеркнутый свидетель на фотографиях отсутствовал, наверное, сам фотографировал. Или в кадр не попал.

Или просто не смог остаться рядом, чтобы поздравить и искренне порадоваться за пополнение в новообразовавшейся семье.

— А мог бы быть моим, — с равнодушием висельника, выбирающим между осиной и сосной, подытожил Николай. — Тебе не понять, морда ты колючая, как порой тошно становится, когда ты никому не нужен и тебе тоже никто не требуется.

Ерик, не дожидаясь указаний, осторожно подул на незатягивающуюся душевную рану.

Николай через силу улыбнулся:

— Да уж, развели мы тут с тобой пыль да грязь, — осторожно укладывая фотографии на место, заметил он. — Прибраться, что ли?

Отличная идея, просто прекрасная. До исцеления, конечно, далековато, но начало вполне можно считать положенным.

Раскачка им с Ериком явно удалась — главное, из пассивного состояния они буку–завхоза все–таки вывели. И теперь, зная, с чего все рухнуло–покатилось, можно уже дальше накручивать, только следить, чтобы хуже не стало, а то ведь рана ране рознь. Одну достаточно обработать и перевязать, а за другую без глубокой очистки даже браться не стоит, только разбередишь и еще больнее сделаешь.

Ерик мысленно подбоченился, нарываясь на похвалу и отчетливо намекая на ценность себя любимого, как сотрудника.

— Не ерунди, — строго сказал ему Рой. — Ты у меня абсолютно бесценный, ясно?

Польщенный Ерик на радостях навернул несколько кругов вокруг чемодана и первым юркнул обратно в облюбованный угол с дохлыми комарами.

— Особо там не устраивайся, — хором вместе с Роем посоветовал ему Николай. — Ишь, пылищи–то, а? Давай, колючкин, поищи себе другой угол, а я тут уберусь по–быстрому.

Вообще–то Рой имел в виду другие резоны, когда предупреждал напарника не вздумать задремывать. Но неожиданная тяга к чистоте и порядку, явно означающая приступ жизнелюбия в затхлом завхозном существовании, ему тоже очень понравилась.

— Смотри–ка, — Николай усмехнулся, надежно запечатав кладезь прошлого, — а мы–то с тобой вполне можем тезками считаться. Я — Коля, ты — Колючкин, как тебе такой расклад?

Ерик скроил ехидный скепсис и поцокал искать себе другое местечко. Действительно — тезок развелось, подпрыгнуть негде. Приземлишься, такой, после прыжка, и какому–нибудь Кольке ногу отдавишь. Или лапу.

В дверь снова позвонили. Наученный горьким опытом, Рой спешить открывать не стал — убедился сначала, что Николай продолжает заниматься затеянной уборкой, и только потом полностью переключился на свою тридцать третью ведомственную.

Даже канал до предела истончил, чтобы на все девяносто семь рабочих процентов участвовать в разворачивающихся событиях.

— Я это, Рой Петрович, Марь Филипповна, старшая по лестнице, добровольная помощница управдома. Открывайте скорее, — не дождавшись, пока спросят, кто там, затараторила вечно спешащая и торопящаяся Марь Филипповна.

Ну, в общем, кто бы сомневался.

— Добрый день, — только и смог выговорить Рой, открыв дверь и уставившись на переносной фуршет, стоящий на пороге. Из фуршета отовсюду торчали махрушки полотенец, верхушки крышек и ручки бесчисленного количества кастрюль, поставленных одна на другую.

Долго ждать в дверях фуршет не стал — медленно, но решительно двинулся в квартиру, продолжая вещать голосом Марь Филипповны:

— Так и подумала, что вы, спросонья–то, меня не узнаете, вот и решила представиться по всей форме, так сказать. Дождичек–то знатный шел, спалось сладко, наверное, вы тут первый день на новом месте, могли и забыть, где находитесь, так я сразу вам все и напомнила.

— Ясно, — выдавил Рой, вжавшись в стену, и отчаянно жалея, что не имеет некоторых способностей Ерика. Мог бы — вообще по обоям размазался, потому что кастрюльно–тазиковая пирамида то и дело начинала угрожающе покачиваться, грозя рассыпаться на составляющие при малейшем дополнительном усилии.

Немного уже понимая, что представляет собой удивительная боевая женщина Марь Филипповна, можно было предположить, что если содержимое кастрюлек рассыплется, то откопают их из–под завала не раньше следующего понедельника. Особенно с учетом всеобщего выезда рабочих рук на выходные на свежий воздух в близлежащую деревню.