Чтение онлайн

Моррис с Евой вовремя вернулись в Чикаго и проголосовали за Никсона; тот победил на выборах 1972 года с небывалым перевесом: за него проголосовали пятьдесят штатов, кроме Массачусетса.

После выборов Моррис стал замечать все больше примеров отрыва русских от реальности. В октябре 1972 года все разумные американцы, следящие за событиями, знали, что у Макговерна ни при каких условиях нет шансов на победу, и все же Советы считали, что он может выиграть. Никсон продолжал войну во Вьетнаме; Макговерн обещал закончить ее на любых условиях, предложенных коммунистами. И все же Советы предпочитали иметь дело с «ястребом» Никсоном, а не с «голубем» Макговерном.

Русские хотели, чтобы американская компартия сообщила им, что собирается делать Никсон. Но откуда могла это знать партия отщепенцев? Неужели в Москве думали, что партия более проницательна и лучше осведомлена, чем их министерство иностранных дел и КГБ?

Моррису исполнилось семьдесят, за прошедшие тринадцать месяцев он шесть раз ездил в Советский Союз и в Восточную Европу. Ему хотелось избавиться от опасностей, отдохнуть и провести каникулы с Евой. Но в декабре Холлу предстояло ехать в Москву, чтобы присутствовать в церемониях празднования 50-летия основания Советского Союза, и он потребовал, чтобы Моррис его сопровождал.

За несколько дней до его отъезда Джим Фокс и его жена пригласили Морриса с Евой на ужин. Фокс гордился своей семьей, карьерой и домом. После того как Ева близко с ним познакомилась и узнала о его прошлом, она поняла, что у него есть причины для гордости. Отец Фокса был водителем автобуса в муниципальной транспортной компании Чикаго, а его мать бралась за любую работу, которую в те годы могла найти женщина без специального образования. По воскресеньям вся семья посещала баптистскую церковь независимо от того, какая была погода или когда прошлой ночью отец вернулся с работы. В тринадцать лет Фокс за счет церкви отправился в летний лагерь. Одним из воспитателей был агент ФБР; у походного костра он рассказывал мальчикам истории о том, как ФБР ловит гангстеров, шпионов и членов ку-клукс-клана. Фокс вернулся домой из лагеря, точно зная, чем хочет заняться в будущем.

Наставник говорил ему, что в ФБР принимают только одного из сотни подававших документы и, чтобы повысить свои шансы, ему нужно получить степень по юриспруденции. Успешно сдав экзамены, Фокс поступил на юридический факультет Иллинойсского университета. В конце первого года обучения его приняли на юридический факультет Джорджтаунского университета в Вашингтоне, там он смог устроиться работать по ночам и в выходные клерком в ФБР. Заместитель декана в Джорджтауне пытался убедить его «не губить свою жизнь» в ФБР, но, потерпев неудачу, отказался перезачесть предметы, сданные в Иллинойсе. Пришлось обращаться с апелляцией к руководству университета.

После окончания университета его приняли в ФБР; во время обучения в Куантико ветераны-инструкторы старательно готовили из него будущую звезду. Он стал одним из самых молодых инспекторов в ФБР (Бойл, прежде чем впасть в немилость, тоже был на этой должности одним из самых молодых). В 1971 году Бюро велело Фоксу немедленно принять контроль над Бойлом, и таким образом он стал одним из главных участников этой важнейшей операции. Сейчас Белый Дом, Государственный департамент, министерство обороны и ЦРУ выпрашивали у ФБР информацию о «Соло». Любому, кто хоть чуть-чуть соприкасался с «Соло», была гарантирована приличная карьера. Но Фокс в докладах специальному агенту в Чикаго и в переговорах со штаб-квартирой упирал на то, что успехи «Соло» — это достижения Берлинсона, Фреймана, Джека, Морриса, Евы, Бойла и Лэнтри, а он просто случайно оказался рядом.

Бойл говорил:

— Джим всегда решал за нас все проблемы. Если что-нибудь шло не так, он брал вину на себя. Когда все было в порядке, а так обычно и было, он хвалил остальных.

Фокс с семьей жил в очаровательном загородном доме. Моррис обожал играть там с детьми, причем его восторг передавался всем обитателям дома. Ева говорила:

— Норману Рокуэллу стоило бы написать этот дом и семью, живущую в нем.

Она хорошо помнила вечер перед отъездом Морриса в Москву одиннадцатого декабря 1972 года.

Перед ужином Фокс обычно произносил короткую молитву в три фразы — Ева думала, что он выучил ее в воскресной школе. В тот вечер он процитировал псалом, начинающийся словами: «Да благословенны будут узы, что связали наши сердца в христианской любви» и заканчивающийся так: «Когда мы расстаемся, это причиняет невыразимую боль, но наши сердца сливаются в надежде, что мы обязательно встретимся вновь». Когда Фокс поднял голову, Ева почувствовала, что он смутился, произнося слова «христианской любви». Ева сказала:

— Джим, это была замечательная молитва. Аминь.

И тут она заметила, что Моррис все еще продолжал сидеть со склоненной головой.

В октябре Ева побывала в Москве, Праге и Варшаве, и Моррис не хотел отрывать ее от дома и родственников еще и в декабре. Хоть это было не в его правилах, он пожаловался Холлу, что не хочет оставлять жену одну на Рождество. А Холл спросил:

— Какого черта вас так волнует Рождество?

Морриса это изрядно расстроило. Он не воспринимал Рождество в религиозном смысле и, как преданный делу коммунист и атеист, не мог позволить себе ходить в синагогу или в церковь, даже если бы захотел. Но он мог наслаждаться рождественскими праздниками — иллюминацией и украшениями на Мичиган-авеню и Пятой авеню; покупкой подарков для Евы, ее племянниц и племянников, для детей Бойла и Фокса; выступлением музыкальных ансамблей Армии спасения. В Чикаго и Нью-Йорке рождественские каникулы были для Морриса счастливым временем. Рождество 1972 года в Москве стало для него тоскливым.

Ему пришлось слушать длинные усыпляющие речи, полные коммунистических клише, которые он слышал уже пятьдесят лет, и ездить вместе с Холлом на скучные ритуальные встречи. После того как Холл уехал обратно в Нью-Йорк, Моррис получил установочный инструктаж от помощника Пономарева Евгения Кузькова.

Кузьков начал разглагольствовать по поводу американской агрессии во Вьетнаме: «На повестке дня по всему миру стоит один и тот же вопрос: прекращение бомбардировок и окончание войны во Вьетнаме». Между тем Советы намеревались сделать все возможное для усиления северных вьетнамцев увеличением поставок оружия и продовольствия.

Проклятые китайцы все еще продолжали свой курс, подло понося Советский Союз и потворствуя расколу. Они перебросили войска из прибрежных районов напротив Тайваня и с вьетнамской границы к советским рубежам, пытаясь спровоцировать новые столкновения. В китайских школах распространяли карты, в которых крупные участки территории Советского Союза изображались китайскими, а людям внушали мысль о неизбежности войны с Советским Союзом. Чжоу Эньлай отказался от дружеских предложений Брежнева и заявил японцам, что существующий советско-китайский мирный договор — всего лишь бесполезный клочок бумаги.

На Ближнем Востоке одновременно и объектом для шуток, и болью Советов стал Египет. Русские вложили огромные средства в Египет, и что же они получили взамен? После смерти Гамаль Абдель Насера его преемник Анвар Садат бесцеремонно выставил русских из страны «без предварительных консультаций». Потом, после безуспешного заигрывания с Западом, арабы набрались наглости и попросили у Советов наступательное оружие.

— Мы им сказали: оружие, которое у вас есть, прекрасно зарекомендовало себя во Вьетнаме. У вас есть оружие даже лучше, чем у вьетнамцев. Не меньше, чем оружие, если не больше, вам нужны сила духа и нравственность. Не стоит сидеть в кафе, потягивая коньяк, и ждать, что оружие начнет воевать само собой.