Чтение онлайн

На другой день после сражений при Стахове и Студянке, 17 Ноября, Наполеон был с армией на Виленской дороге, между Зембином и Каменем, преследуемый Чаплицем. Чичагов, Граф Платов и Ермолов, с авангардом Милорадовича, между Брилем и Стаховом; Граф Витгенштейн у Студянки. Наши Генералы отправили к Князю Кутузову донесения о происшествиях во время неприятельской переправы и в ожидании его повелений условились о следующем [593] : Дунайской армии идти непосредственно за Наполеоном, Графу Витгенштейну правее, Графу Платову обходить неприятеля с левой стороны. В тот же день пришел в Борисов Милорадович, после чрезвычайно трудных и усиленных переходов, «которые, – как он доносил, – соделывала возможными одна добрая воля солдат» [594] . Следственно, если бы Чичагов и Граф Витгенштейн только один лишний день задержали Наполеона на Березине, то подоспел бы к ним Милорадович! Вот лучшее доказательство, что при отправлении Кутузовым третьей части главной армии в погоню за неприятелем не было утрачено времени. Желая согласоваться с движениями Чичагова и Графа Витгенштейна, Милорадович хотел идти из Борисова по левой стороне Виленской дороги, на Юрьево, находясь в таком расстоянии от Дунайской армии, чтобы можно было содействовать ей в случае атаки на неприятеля [595] . Сих мер не привели тотчас в исполнение. Чичагов остался дневать у Бриля, а Милорадович в Борисове, откуда ему нельзя было выступить немедленно, потому что задние войска его и провиантские подвозы еще не приходили. Граф Витгенштейн тоже не мог скоро переправиться из Студянки на правый берег Березины. Наведению понтонных мостов мешали шедший по реке лед и наполнявшие ее человеческие и лошадиные трупы, хлам обрушившихся неприятельских мостов, потопленных Французских обозов и орудий. На первый случай, кроме авангарда Чаплица, посланы были за неприятелем только легкие войска: 1) от Графа Платова казачьи отряды, левой стороной Виленской дороги; 2) от Чичагова, по тому же направлению, отряженный накануне Стаховского сражения Генерал-Майор Ланской и 3) от Графа Витгенштейна два отряда: Графа Орлова-Денисова на Камень и Генерал-Адъютанта Кутузова к Докшицам, наблюдать за Вреде [596] .

В тот день, 17-го, Князь Кутузов был с главной армией в Михеевиче, на походе в Ушу, и уже имел накануне от партизана Графа Ожаровского донесение о переправе Наполеона через Березину. Сначала он усомнился в истине сего показания и к главным начальникам, находившимся на Березине, послал узнать: справедливо ли уведомление о прорыве Французов? «Известился я вчерашнего числа, – писал он Чичагову, – что будто Наполеон с армией своей перешел при Веселове чрез Березину. Сему почти и верить не могу, зная, что дорога, по которой неприятель к Веселову идти должен, открывается с правого берега Березины, а равномерно, заняв дефилей при Зембине малым отрядом, можно воспретить в сем месте сильному неприятелю переход через реку. Ожидая от вас с нетерпением подробного известия о сем происшествии, прошу объяснить мне: какие меры и направления взяли вы после перехода неприятелей?» [597] Недолго продолжалось сомнение Князя Кутузова: подтвердительные донесения о переправе Наполеона через Березину приходили одни за другими. Досада Кутузова была чрезвычайная. Когда миновались первые вспышки гнева его, он сказал: «Бог довершит то, чего не умели сделать отдельные генералы. Немногого недоставало, и наш брат Псковский дворянин взял бы Наполеона в плен!» Еще не изгладилось из памяти современников, что значил Наполеон, а потому понятно прискорбие Князя Кутузова при известии о неудаче, но память его должна утешиться тем, что он первый нанес смертельный удар сильному, неукротимому врагу, восставшему против России. Для дальнейших действий и в намерении не допустить Наполеона соединиться с корпусами, находившимися в Литве и Курляндии, Князь Кутузов дал следующие повеления: 1) Чичагову идти по следам Наполеона; 2) Графу Платову выиграть марш над неприятелем и потом атаковать головы колонн его и фланги; 3) Графу Витгенштейну следовать через Плещеницу, Вилейку и Неставишки к Неменчину и быть правее от Чичагова, но всегда в связи с ним; 4) главной армии переправиться через Березину 19 Ноября при Уше, оставить Минск влево и идти на Раков, Воложин, Ольшаны и Новые Троки; 5) Милорадовичу направиться через Логойск, Радошкевичи и Хохлы, на Ольшаны. «На сих четырех пунктах, – доносил Князь Кутузов Государю, – найдет армия лучшее для себя продовольствие и может легко воспретить соединению корпусов Макдональда и Князя Шварценберга с Наполеоном» [598] . Граф Ожаровский послан был с отрядом левее от главной армии через Новогрудек на Белицу; Сеславину и Давыдову приказано, не обращаясь на отступавшего неприятеля, устремиться прямо на Ковно, для истребления находившихся там запасов [599] . Тучкову, принявшему вместо Эртеля начальство над Мозырским корпусом, велено идти в Минск.

После переправы через Березину цель Наполеона состояла в поспешном достижении до Сморгон, где надеялся он найти запасы и хотел остановиться в следующем расположении: 1) сам Наполеон с гвардией в Сморгонах; 2) Вице-Король и Даву между Сморгонами и Молодечной, находясь в сообщении, влево, с перешедшим из Докшиц в Вилейку Баварским корпусом Вреде, а вправо открывая связь с Князем Шварценбергом и Ренье; 3) Виктору и Нею приказано было составлять арьергард, прикрывая зимние квартиры, где сохранившие оружие войска должны были хоть сколько-нибудь оправиться; 4) безоружным и больным, не останавливаясь, идти в Вильну; 5) из Молодечно Польскому корпусу Понятовского обратиться на Олиту, а всем спешенным кавалеристам на Мереч, где были кавалерийские депо и ремонты; 6) Жюно, с остатками Вестфальского корпуса, прикрывать движение безоружных, больных, Польского корпуса и безлошадных кавалеристов. Укрепления Вильны, начатые неприятелем по занятии ее в Июне месяце, велел Наполеон оканчивать со всевозможной поспешностью, как равно и заложенный там укрепленный лагерь. Находившемуся в Вильне Министру Иностранных Дел Маре и главному чиновнику, поставлявшему неприятелям продовольствие, предписано было выслать в Сморгоны сколько можно более хлеба, вина и мяса. Туда же приказано направить из Вильны все войска и команды, какие находились в Вильне и ее окрестностях, в том числе дивизию Луазона, корпуса Ожеро, которая незадолго перед тем пришла в Вильну из Пруссии, в битвах не участвовала и была в полном составе людей. Маршалу Ожеро, во все время похода расположенному в Пруссии, писано об отправлении к Неману стоявшей на Висле дивизии Геделе; Макдональду велел Наполеон не трогаться из окрестностей Риги, дабы пребыванием его в Курляндии показывать, что Наполеону еще не было крайней необходимости притягивать к себе все войска, отступлением его не обнажать Прусскую границу и тем не дать Русским войскам возможности вторгнуться в Пруссию. Напротив, Князю Шварценбергу и Ренье приказано было согласовать свои движения с движениями главной армии. Наконец писано к Маре о выпровождении, под благовидным предлогом, в Варшаву проживавших в Вильне с начала похода всех чужестранных Посланников и поверенных в делах, аккредитованных при Тюильрийском Дворе. Наполеон не хотел, чтобы дипломаты, приглашенные из Парижа быть свидетелями его побед и покорения России, увидели, в каком жалостном и карикатурном состоянии армия его должна была прийти в Вильну [600] .

Надобно отдать справедливость бдительности Французской полиции. Во всем занятом неприятелями крае никто не знал о погибели Наполеоновой армии при отступлении из Москвы. Вильна была под преимущественным надзором полиции и долее всех оставалась в неведении о военных происшествиях. Когда услышали там о взятии Чичаговым Минска, то сначала испугались, но вскоре успокоились, прочитав в газетах, будто движение Дунайской армии совершенно сообразно с намерениями Наполеона и есть не что иное, как поставленная для нее западня. Всеми средствами, письменными и словесными разглашениями, старался Маре поддержать уверенность Литвы и Европы в постоянной поверхности Наполеона над Русскими, выдумывал небывалые успехи Французского оружия и представлял их блестящими победами. Желая придать более достоверности мнимым торжествам Наполеона, приказывал он отправлять молебствия о победах и давал праздники, являясь на них окруженный представителями союзных с Наполеоном Дворов.

О поражениях своего повелителя он совсем не упоминал или изображал их в искаженном виде. В то время, когда дорога от Москвы до Березины устлана была остовами Наполеоновых войск, данники его все еще трепетали при его имени, верили существованию Великой Армии, постыдное бегство ее считали за искусный отступательный маневр и снаряжали новые войска для ее подкрепления.

Не одних Поляков и не одни иностранные Дворы морочил Маре вымыслами лжи: он обманывал даже отдельных корпусных командиров, Макдональда, Князя Шварценберга и Ренье. И от них скрывал он поражения Наполеона, сообщая им самые успокоительные известия о главной армии. Потому ни один из сих генералов не принимал мер сблизиться с ней или помочь ей какими-либо движениями. Макдональд по-прежнему спокойно стоял в Курляндии, издали наблюдая Ригу. Рижский Военный Губернатор Маркиз Паулучи ограничил свои действия нападением на Фридрихштат; он хотел овладеть им, в намерении лишить Макдональда возможности делать набеги на Лифляндию и Псковскую губернию, на что, впрочем, неприятель ни разу не покушался и о чем даже не помышлял. В Фридрихштате находилось 800 Баварцев и 3 Прусских эскадрона. Атакованные, 3 Ноября, с двух сторон, они очистили город и отошли к Якобштату. Макдональд послал на другой день отряд вытеснить наших из Фридрихштата и велел Пруссакам атаковать Левиза, стоявшего при Даленкирхе, на позиции, представлявшей неприятелю удобность обойти ее. Левиз отступил и занял другую позицию, в 3 верстах позади первой и в 14 от Риги. Произведенное на нее, 4 Ноября, нападение было нерешительно и потому безуспешно. Пруссаки отступили; наши передовые цепи расположились вдоль Миссы, где изредка, при бесполезных обозрениях, перестреливались ведеты. Перестрелки были даже вредны. Йорк писал к находившемуся при Маркизе Паулучи, бывшему некогда Адъютанту Генерала Моро, Рапателю, что сшибки на передовых цепях по-пустому озлобляют войска, порождая в Русских и Пруссаках ожесточение, дотоле между ними не существовавшее. Вообще на всем пространном театре Отечественной войны не было места, где с открытия похода до его окончания действовали с большей вялостью, как под Ригой. В Петербурге и вообще в России совершенно охладели к маловажным известиям, заключавшимся в донесениях, оттуда привозимых, и перестали покупать печатные реляции о происходивших там действиях.

Что касается Князя Шварценберга и Ренье, то они, после бывшего, 4 Ноября, при Волковиске дела, шли за Сакеном к Бресту и Ковелю. Австрийцы преследовали его главными силами, только до Мухавца, но очень медленно, изнемогая под суровостью непогод. Довольный отдалением Сакена от главного театра войны к Бугу, Князь Шварценберг оставил против него Ренье у Бреста и Ружан и сам обратился назад, в погоню за Чичаговым, но дальше Слонима не пошел он по двум причинам: 1) за наступившими морозами, губившими в его корпусе много людей; 2) от совершенного неведения о Наполеоне. 12 дней не получал он известий о главной неприятельской армии, находившейся между Смоленском и Березиной и потерявшей сообщения с Вильной, прерванные нашими легкими войсками. Наконец пришло к нему от Маре письмо, отправленное по повелению Наполеона, тотчас после переправы через Березину. Маре уведомлял Князя Шварценберга, будто Наполеон одержал совершенную победу над Чичаговым и Графом Витгенштейном, взял у них 6000 пленных, разбил до такой степени Дунайскую армию, что в ней осталось под ружьем 7000 пехоты и 6000 конницы, прибавляя, что о Князе Кутузове нет слухов и главная Французская армия идет на зимние квартиры. «Император, – говорил Маре Князю Шварценбергу, – полагает чрезвычайную важность в наблюдении вашем за движениями главной армии и действовании в смысле нынешнего положения дел. По мнению Его Величества, быстрота ваших маршей должна иметь величайшее влияние на ход дел» [601] . Не понимая столь темного и двусмысленного повеления, Князь Шварценберг просил Маре объяснить: в чем должен состоять его маневр и какое было положение главной армии, ему совсем неизвестное. В ожидании ответа он не выступал из Слонима и только посылал разъезды к Новогрудку и Несвижу. Сакен стоял между Ковелем и Любомлем и не мог покуситься ни на какое предприятие против Ренье, имея мало войск. Во время отступления от Волковиска к Бресту получил он от Чичагова повеление отправить половину своего корпуса к Дунайской армии, бывшей тогда на марше из Минска к Борисову. Он послал требуемые войска с Эссеном, приказав ему идти на соединение с Чичаговым через Пинск, или Несвиж, или как обстоятельства позволят [602] . Эссен узнал на походе, что Пинск занят неприятелем. Не полагая себя довольно сильным пробиться через Пинск и не решаясь возвратиться к Сакену, что было противно данному ему повелению, повернул он направо, для соединения с Дунайской армией через Овруч и Мозырь. От стечения сих обстоятельств корпус его ослабил своим удалением Сакена, не мог поспеть на усиление Чичагова и шел от Пинска через Овруч к Припети, в то время когда наши армии были на марше в противную сторону, то есть от Березины к Вильне.

Оставим отдельные корпуса Макдональда у Риги, Князя Шварценберга в Слониме, Ренье и Сакена у Бреста и Любомля, Эссена на марше в Мозырь и обратимся на правый берег Березины к главным армиям. Движения их представляли, с одной стороны, стремительное бегство Французов, а с другой – быстрое за ними преследование и мщение праведного Неба, разразившееся над врагами. Весь день, последовавший за Березинскими сражениями, 17 Ноября, тянулись неприятели из Зембина к Камену, 18-го вышли из дремучих лесов и прибыли в Плещеницу. Тут, в открытых местах, не давали им ни на минуту отдохновения. 18-го Чаплиц с авангардом Дунайской армии сильно напирал на их арьергард, бывший сперва под начальством Нея, а потом Виктора, и отбил 7 пушек; 19-го, вместе с Графом Платовым, настиг он Виктора у Хотавичей, не дозволил ему расположиться на ночлег, как хотел было Виктор, сбил его с позиции и опять взял 7 орудий [603] . 20-го продолжал он гнать Французов. Пользуясь лесным местоположением, неприятели защищались, но обращены назад с потерей одной пушки; 21-го Чаплиц взял 10 орудий, и 22-го подвинулся к Молодечно, где был Наполеон. За Чаплицем выступили наши главные силы, скопившиеся у Березины. 22-го, в день приезда Наполеона в Молодечно, находились: Чичагов в Илии, Милорадович на марше из Юрьева в Радошкевичи, Граф Витгенштейн в Камене, Князь Кутузов, переправившийся 19-го через Березину, на марше из Раваниц в Шипяны. В Раваницах поручил Князь Кутузов главную армию Тормасову, приказав ему впредь до повеления продолжать движение на Раков, Ольшаны и Новые Троки, а сам вознамерился ехать через Косино и Радошкевичи, чтобы сблизиться с Чичаговым, Графом Витгенштейном и Милорадовичем. По 10 обывательских телег и 60 лошадей были выставлены на каждой станции. Взяв с собою небольшое число самых нужных офицеров, в трескучий мороз, отправился Князь Кутузов в средоточие отдельных армий для личного распоряжения их действиями, ибо они находились уже вблизи одна от другой. Фельдмаршал приехал на ночлег в Косино 22 Ноября, день достопамятный в Отечественной войне, когда Наполеон решился обнаружить перед целым светом неудачу своего нашествия.

Расстройство неприятельской армии в последнюю неделю бегства от Березины до Молодечно достигло до невероятной степени от наступившей вдруг жестокой стужи; с 16 Ноября постоянно было больше 20 градусов мороза. 22 Ноября едва можно было говорить; от холода спиралось дыхание. Стиснув зубы, враги шли и бежали в безмолвном отчаянии; ноги обвертывали попонами, ранцами, старыми шляпами, окутывали голову, лицо и плечи мешками, рогожами, окладывались сеном и соломой; добыть лошадиную шкуру почиталось за счастие. На дороге находилось немного уцелевших селений: все они при шествии неприятеля внутрь России, а после мародерами были, более или менее, ограблены, разорены, выжжены. Когда Французам пришлось бежать назад по дороге, ими опустошенной, то, завидя какое-нибудь строение, они спешили к нему, но дома были пусты, и в них раздавался лишь свист порывистых ветров. Не находя крова, неприятель жег на пути своем дома, клети, хлева, заборы, для того только, чтобы согреться хоть на одном ночлеге. На пожарищах лежали кучи солдат; приблизившись к огню, они не имели более силы отойти от него. Нам случалось заглядывать в полусгоревшие корчмы: посредине обыкновенно находился курившийся огонек, а вокруг на полу замерзшие неприятели. Ближайшие к огоньку еще шевелились; прочие, в искривленном положении, с судорожными лицами, лежали как окаменелые. У многих вместо слез выступала кровь из глаз, и потому без преувеличения можно сказать, что враги проливали кровавые слезы. Подобно теням бродили они по пепелищам и среди пустынь, где не было ни движения, ни жизни; опершись на деревья или сучья, шатались они на ногах; лишенные всяких пособий к облегчению страданий, в тщетной борьбе с смертью, падали без чувств, на безлюдных, снежных полях. Сами не зная куда, тащились иные по дорогам, с примерзшей к ногам соломой, с почерневшими от грязи ступнями, покрытыми ледяной корой, зараженными антоновым огнем. С отмороженными по колени ногами, окутанные в отвратительные ветошки, с закоптелыми от дыма лицами, небритыми бородами, дикими глазами, иные не могли ходить и ползали на руках. Многие приходили в бесчувственность, лишались слуха, языка и ума; как шальные, выпуча глаза, смотрели на наши войска и ничего не понимали. В беспамятстве ложились на горячие угли и погибали в огне, грызя себе руки, пожирая стерво и человеческое мясо. Вместо последнего прощального вздоха с жизнью испускали из уст клокотание замерзавшей пены.

Биваки были так же пагубны, как и сильные дневные марши. Приходя к ночлегу, изнеможенные, полузамерзшие, бросались вокруг огней; крепкий сон одолевал их, и жизнь угасала прежде, нежели потухали огни. Не всегда и на биваках находили неприятели успокоение, потому что их тревожили Донцы. При одном имени «Казак!» сдавались Французы или бежали дальше, искать другого уголка оледеневшей земли, где усыпление превращалось в сон вечный. Пленными уже давно у нас пренебрегали. Часто они отставали толпами от неприятельского арьергарда, шли навстречу нашим войскам, от которых целым тысячам пленных давали иногда не более двух, трех казаков, Башкирцев или поселян. Нередко бабы, одна впереди, другая позади, гнали дубинками стада Европейцев. Даже с ружьями шатались Французы между снежными сугробами, в стороне от дороги, но никто ими не занимался. Они подходили к нашим колоннам и бивакам, окутанные и скорчившиеся, как безобразные чучелы, слабым голосом вымаливая куска хлеба. Сострадание добрых Русских солдат превозмогало святое чувство мщения: они делились с врагами сухарями и чем могли. С благоговением надобно сохранить в памяти сию черту великодушия наших солдат и офицеров, отдававших последний кусок хлеба врагам, просившим пропитания. Господь Бог помянет в Царствии Своем эти крупицы милосердия. Как обыкновенно случается в общественных несчастиях, разность отличий, чинов, состояний исчезла: генералы и солдаты, господа и слуги пили гибель из одной круговой чаши. Свирепость судьбы уравняла всех и породила зло, ужаснейшее мороза и голода – неповиновение, неуважение к старшим. Один генерал подошел греться к огню, у которого сидели солдаты; они отогнали его, сказав: «Сам принеси полено!» С великим трудом и убедительными увещаниями удерживали людей в арьергарде; сделав несколько выстрелов из ружей и пушек, пехотинцы оставляли ряды, канонеры убегали от своих орудий. Решительно со всяким часом и во множестве увеличивалось число солдат, бросавших оружие, и офицеров метавшихся с безоружными толпами.

Перестали полагать себя принадлежащими армии, сила коей состоит в стройном соединении и согласии всех частей: каждый почитал себя за странника, застигнутого в пути бедствием и долженствующего искать собственного спасения всеми возможными средствами.

Безмолвный свидетель гибели войск, чувствуя свое бессилие отвратить ее, потому что человеку нельзя спорить с Богом, Наполеон убедился в невозможности исполнить принятое им после Березинской переправы намерение остановиться между Сморгонами и Молодечно, где он хотел привести армию в какой-нибудь порядок. Армия переставала существовать, разрушалась с такой неимоверной быстротой, что, не видя средств спасти ее и будучи при ней зрителем, не действователем, Наполеон занялся предположениями совсем другого рода: мыслью об отъезде из России. Вопрос: выгоднее ли ему отправиться в Париж для собрания новых сил или оставаться при издыхавших войсках, был, как будто мимоходом, невзначай, предложен им в разговоре, но для доверенных лиц послужил достаточным указанием тайных намерений его. Надлежало устранить одно затруднение: как показаться в Париже, когда все бюллетени не преставали пять месяцев трубить о победах Наполеона в России? Бюллетени были за нумерами. 19-й возвестил о занятии Москвы; последующие три содержали в себе исчисление найденных там запасов, снарядов и описание пожара. 23-й и 24-й истощались в похвалах Русскому климату. В 25-м Наполеон говорил, что он выступил из Москвы, но оставил гарнизон в Кремле и идет на зимние квартиры, но куда – еще неизвестно, однако во всяком случае в намерении стать ближе к Петербургу. 25-й бюллетень заключался следующими словами: «Погода прекрасная, как во Франции в Октябре, даже немного теплее, но в начале Ноября будет холодно. Все заставляет помышлять о зимних квартирах, особенно нужных для конницы; пехота поправилась в Москве и находится в отличном состоянии». В 26-м бюллетене, из Боровска, представлен обзор военных действий, разумеется, самым превратным образом; в окончании сказано: «12/24 Октября Император надеется выступить к Двине и занять там позицию, приближающую его к Петербургу и Вильне. Русские не могут надивиться погоде: видим солнце и ясные дни Фонтенеблоских прогулок. Мы находимся в чрезвычайно изобильном краю; его можно сравнить с самыми плодоносными странами Франции и Немецкой земли». В 27-м бюллетене, из Вереи, изображено сражение при Малоярославце и между прочим сказано: «Русская армия рассеяна; главная сила ее состоит из вновь пришедших с Дона полков». Потом две недели не издавалось бюллетеней, и 28-й был прислан из Смоленска, с объявлением, что началась зима, пало 3000 обозных лошадей и брошено до 100 зарядных ящиков. О дальнейшем отступлении армии не сказано было в нем ни слова, из чего в подвластных Наполеону и союзных с ним Государствах заключали о намерении его стать на зиму между Днепром и Двиной.

В редком доме во Франции, Германии, Италии и других землях не было разложенной на столе карты России. С живейшим любопытством тысячи следили за исполинским нашествием Наполеона, жаждая знать о людях, близких сердцу их, увлеченных завоевателем в дальний Север, куда обращались взоры всех и потому еще, что от успеха или неудачи в нашествии на Россию зависело будущее политическое и нравственное состояние нашего полушария. Истина происшествий была от всех сокрыта; знали ее только в Англии, посредством писем, получавшихся там из Петербурга, но сношения Англии с твердой землей, за исключением Испании и Португалии, были строжайше запрещены Наполеоном. Знали ее отчасти в Вене и Берлине, где, однако, не вполне верили нашим успехам, и, из страха к Наполеону, приходившие известия сохранялись Кабинетами как Государственная тайна. Оглашалось одно то, что хотел Наполеон делать известным, и потому до Ноября месяца верили победам, провозглашаемым бюллетенями. Торжество Русских, уничтожение Наполеоновых сил было еще тайной непроницаемой, но не могло долго оставаться сокровенным. Театр войны все ближе и ближе подходил к нашим западным границам, отчего иностранным Дворам облегчалась возможность получать настоящие сведения о происходившем. Тогда решился Наполеон выдать 29-й и последний бюллетень, в котором, не переставая утверждать, что он везде был победителем, изобразил он в резких чертах свои бедствия, выставляя причиной их исключительно суровость зимы. «Лошади, – говорил он, – погибали каждую ночь не сотнями, но тысячами; в несколько дней пало их до 30 000; кавалерия очутилась пешком, артиллерия и обозы без лошадей; надобно было бросать и истреблять большую часть пушек, снарядов и запасов; армии, столь прекрасной 25 Октября / 6 Ноября, нельзя было узнать 2/14 Ноября. Не имея конницы, нельзя нам было и за версту посылать разъездов; без артиллерии не имели мы возможности принять сражения и принуждены были отступать, уклоняясь от битвы, ибо по недостатку снарядов не могли мы желать боя. Притом надлежало занимать довольно большое пространство, без чего Русские могли обойти нас, и мы должны были идти в совокупности, не имея кавалерии, для составления связи между колоннами и разведываний о неприятеле. Такие неудобства и чрезвычайный, внезапно наступавший мороз сделали положение наше тягостным. Люди, не одаренные от природы достаточной силой пренебрегать всеми превратностями судьбы и счастия, лишились бодрости духа и веселости, помышляя только о напастях. Напротив, другие, имевшие более мужества, не изменились и находили новый род славы в преодолении предстоявших им трудностей. Видя по дороге следы злополучия нашей армии, неприятель старался воспользоваться нашим положением. Все наши колонны были окружены казаками; подобно Аравитянам в пустынях, они отхватывали обозы». Тут следует длинное, но самое ложное описание сражений под Красным и на Березине; в заключение сказано, что первая потребность для армии есть отдых и здоровье самого Наполеона не находилось никогда в лучшем состоянии. Последнее обстоятельство было весьма естественно. Наполеон не делил трудов с армией, ехал в карете, закутанный в шубу, каждую ночь спал на кровати, и, когда войска его пожирали человеческое мясо, он, по обыкновению, сытно обедал и пил свое любимое бургонское вино.