Чтение онлайн

До выхода книги никто, кроме членов семьи и друзей, не видел моих фотографий, даже на обложках предыдущих книг, их не было ни в журналах, ни в газетах, ни, тем более, в интернете. Это была отдельная непростая работа — сохранять мораторий на публикацию изображений. Ни посетителям, ни обслуживающему персоналу, ни работникам кухни не должна быть известна моя личность — для ресторанного критика это самое важное условие, и только так, не узнанная никем, я могла быть уверена, что все впечатления, которые я получу, будут только моими. Именно поэтому Гаэль Грин столько лет скрывала свою личность под шляпами, Рут Райхл под париками, а Сэм Сифтон перешивал пуговицы на своих мягких рубашках. Все эти кулинарные критики выглядели при этом невзрачно и неряшливо, точно школьные завучи. Мы не можем позволить людям узнать нас, иначе в ресторанах начнут обращаться с нами совсем не так, как с обычными посетителями, а это не то, чего мы ждем (мы же не хотим, чтобы повар наплевал в наш спаржевый суп в прямом смысле этого слова). Я пряталась от всеобщего внимания, и мне это причиняло боль. На какие только жертвы не готов идти кулинарный критик, пока не решит покончить с этим, не сорвет парик и не пошлет на хрен этот полыхающий мир.

Я перекроила свою карьеру в две тысячи восьмом, который плавно перешел в две тысячи девятый. Мне пришлось вернуться к овсяной каше фриланса, которую в последний раз пробовала несколько десятков лет назад. С работой мне необычайно везло всю жизнь. Фрилансила я всего около года, потом, после окончания колледжа, меня взяли в штат «Бостонского Феникса». Но в те непростые времена у меня оставалась финансовая подушка из маминого наследства. В девяностом Эндрю пригласил меня в свой только что открывшийся «Нуар», откуда в девяносто седьмом я ушла к Джилу в «Еду и напитки», где быстро продвинулась по служебной лестнице от обычного колумниста до ответственного редактора, которым стала после того, как в двухтысячном году благодаря мне журнал получил премию Джеймса Бирда. Должность ответреда в таком СМИ — скорее церемониальный титул, который дает уважение и деньги. Так что жизнь моя вообще складывалась потрясающе легко. Пока в две тысячи восьмом году меня не уволили.

И вот теперь, в сорок шесть, приходилось поторапливаться. Я все время что-нибудь писала на заказ — возможно, вы даже вспомните мою статью в «Таймс» о продуктах компании «Криско» и трансжирах, которые я требовала запретить, но получила яростный отпор их защитников. Я редко выступаю за здоровую пищу, но тогда, в две тысячи шестом, не выдержала и написала, что эта компания только способствует развитию ожирения у людей. Это так омерзительно, что я считаю подарком любой повод раскритиковать ту компанию. Американцам, задницы которых с каждым годом становятся все толще и толще, а автомобильные сиденья все шире и шире, вообще надо выключить все кулинарные шоу на телевидении и подольше смотреть на себя в зеркало. Если бы жители Огайо, Невады и других штатов Среднего Запада вместо всякой дряни ели фуа-гра или буррату, я бы слова им не сказала. Эти продукты тоже ни чуточки не полезны для талии, но они хотя бы не вызывают рак и при этом имеют божественный вкус. Никогда не понимала людей, которые готовы есть бездушную дрянь, они все похожи на монстров. И это говорю я, каннибал.

Уйти на фриланс означало, что теперь, чтобы зарабатывать достаточно, я должна полагаться только на себя саму — свой ум и свое обаяние. У меня вышла книга, я вела блог, выходное пособие, которое я получила при увольнении, оказалось хоть и не столь щедрым, но вполне приличным. То есть мое финансовое положение совсем не пострадало, но я-то привыкла к определенному образу жизни, который мне обеспечивала моя зарплата. Да, мне нравилось покупать билеты на самолет, когда захочу, я пользовалась самыми дорогими кремами для лица и ходила в обуви от Феррагамо — мне все это нравилось и хотелось сохранить, желательно вместе со своей психологической свободой. Так что я должна была торопиться.

Фриланс казался мне не столько отталкивающим, сколько возбуждающим. Так что я разработала несколько причудливых стратегий, монетизировала свой блог — задумывались ли вы когда-нибудь над этой уродливой фразой «монетизировать свой блог»? В каждом ее слове столько гротеска, что Диана Арбус могла бы сфотографировать его. Но, с одной стороны, от платного контента меня до сих пор передергивает, а с другой — я бы солгала, если бы сказала, что обманываю своих подписчиков, заставляя их покупать негодные вещи. Ни разу я не согласилась опубликовать в своем блоге отзыв на то, что мне самой не нравится. То есть я и вправду считаю, что если вы решили купить хороший кухонный комбайн, то лучше «КузинАрта» не найти. Что на каждой кухне должны быть ножи только от «Вюстхофф», которыми я пользуюсь сама. Наверняка вам пригодится и пробка для шампанского, и терка для цедры, и лазерный термометр — и почему бы мне не рассказать о них? Ведь на самом деле этика блогеров, которым платят за то, что они рассказывают о чудесах конкретной печки, ничем не отличается от этики журналов, публикующих глянцевую рекламную порнушку только потому, что им тоже за это заплатили. Они занимаются одним и тем же. Только блогеры заботятся исключительно о себе — а я это всегда одобряла.

Я продолжала встречаться с Джилом, бывшим генеральным директором «Еды и напитков», ныне поверженным. Злилась ли я на него? Кто-то может и согласиться — в конце концов, я же и вправду его убила, — но его компания мне нравилась всегда. Американский Джил был похож на моего итальянского Марко, только без его яростных угрызений совести. Неизменно милый и бодрый Джил всегда оказывался свободен, стоило мне позвонить ему, причем совершенно невзирая на супружество. Люблю мужчин, которые всегда выполняют свои обязательства. Нет, не так. Люблю мужчин, которые всегда выполняют свои обязательства передо мной. Мы с Джилом прошли долгий путь, начиная с тех первых дней, когда я учила его получать удовольствие от соленого вкуса икры, сладкого экстаза угря, восхитительного аромата морского ушка и горькой эйфории оттого, как крепко можно привязать к стулу, завязать глаза шарфом и кормить деликатесом с руки. Мы с Джилом очень приятно проводили время. Это единственное оставалось неизменным в моей безумной жизни, когда я снова и снова поворачивала ее, точно калейдоскоп. Джил оставался неподвижен, как Полярная звезда на небосводе, и больше радости от нашего чувственного времяпрепровождения я ценила это постоянство.

В общем, в конце июня две тысячи девятого года Джил, бывший издатель и генеральный директор одного из самых известных кулинарных СМИ, а ныне пенсионер, и я, бывший ответственный редактор и автор этого журнала, а ныне свободный писатель, взошли на борт его яхты, чтобы пройтись под парусом по заливу Гардинер от северной оконечности Лонг-Айленда до южной. У Джила был собственный дом на одном из мелких островов архипелага — просторная вилла из белого дерева в минималистическом стиле, с прямыми углами и чистыми линиями. Она уже много лет принадлежала его семье и источала густой аромат старых денег. Там же, на верфи острова, Джил держал и свою парусную яхту «Охотник» на сорок пять кубов, крейсер из стекла и пластика, единственная любовь всей его жизни. Управляя им, Джил сиял, как после хорошего секса.

К тому же судно было превосходно оборудовано, на камбузе стояла газовая плита с тремя конфорками и чудесной духовкой. Я привезла с собой все необходимое для нашего прекрасного обеда: холодный белый гаспаччо (в июне не бывает хороших томатов), фритата с колбасой из кролика, картофелем и свежей зеленью, салат из спелой дыни, руколы и мяты и совершенно замечательный лимонный пирог с инжиром. Выглядит он довольно затейливо, начинкой наружу, но готовить его легче легкого. Все продукты были в состоянии полуфабрикатов, специально чтобы довести их до готовности на этой славной кухоньке — так жаль, что я ее потеряла. К обеду я захватила бутылку хорошего просекко, а к десерту — фляжку «Поли Миль», ликера из граппы на меде и травах.

День был прекрасным, точно детский рисунок, море спокойным. Мы с Джилом обедали, наслаждаясь легким бризом, который ритмично надувал паруса. Еда была восхитительной. Мы почти не разговаривали, только подставляли солнцу свои плечи и смаковали вкус и текстуру каждого блюда: маслянистого прохладного гаспаччо, тяжелой ароматной фритаты, хрусткого салата и нежного лимонного пирога. Есть блюда, которые, несмотря на простоту, похожи на настоящее произведение искусства — и лимонный пирог одно из них. Сама природа подарила нам такой прекрасный день, Джил включил все свое мастерство, чтобы устроить нам такую прогулку, я же приготовила великолепный обед.

Осталось только дождаться, когда Джил начнет задыхаться от анафилактического шока, чтобы отрезать ему язык и столкнуть за борт.

11

Язык с оливками

«Поцелуй — это начало каннибализма», — написал французский философ Жорж Батай. Или это написал не он? Я не читала его «Эротизм. Смерть и чувственность», откуда, должно быть, эта фраза, но, возможно, еще прочитаю. Его труд кажется мне весьма интересным, только я не уверена, что он пройдет тюремную цензуру. Скорее всего, увидев название, ее изымут (хотя позволяют просачиваться сюда всякой дряни). Здесь нам разрешено иметь до двадцати пяти собственных книг, которые потом расползаются по рукам. Но, по правде говоря, у тюремных обитателей отвратительный литературный вкус. Здесь любят «Пятьдесят оттенков серого» и романы Даниэлы Стил. Вы не поверите, но даже «Майн кампф». Все книги Стивена Кинга. Дневник Анны Франк, которая знает, каково это — жить среди людей, которых ненавидишь, так что неудивительно, что эта книга пользуется спросом. Что любопытно, тут любят даже Фланнери О’Коннор и Сильвию Плат — а какому преступнику не понравится мелодраматическое изображение его отрочества. Если что-то и отличает пенитенциарное заведение, так это задержка в развитии его обитателей.

Вот что я заметила, работая в тюремной библиотеке: заключенные любят книги из разряда «помоги себе сам». Они цепляются за религиозный нарратив, как крысы за обломки тонущего корабля. Очень любят судить о книге по обложке, а если им не понравится автор на фото, то и вовсе могут отказаться читать ее. Их легко купить просто названием. Большинство страшно разочаровываются Моэмом, открывая «Бремя страстей человеческих», — лишь единицы дочитывают его до конца.

Заключенные по большей части предпочитают книги, которые их утешают, и в этом они ничуть не отличаются от остального свободного человечества. Консерваторы здесь точно так же смотрят новости на одном телеканале, а либералы — на другом, в полном соответствии с их убеждениями. Я здесь не беру в расчет их приговоры — они все невиновны. Все, кроме меня. Больше нигде нет такого количества невиновных, как в тюрьме. Они застряли тут со своими апелляциями и ходят по кругу, сжимая в руках папки с документами по делу, закутанные в самообман, как в пузырчатую пленку, и считают, будто уже вот-вот наконец освободятся. Почти все они заблуждаются. Я же безмятежно принимаю свою судьбу. Бесконечно виновная женщина, которую невозможно оправдать и которая прекрасно спит по ночам.