Чтение онлайн

Пьяная и злая, я бесцельно шаталась по квартире, пытаясь обрести цель. Вся мебель, казалось, вдруг увеличилась. Диван воинственно громоздился в гостиной, кровать угрожающе возвышалась посреди спальни, телевизор светился черной пустотой, лампы осуждающе склонили головы, подушки и вовсе издевались надо мной. Я поставила почти пустую бутылку дорогого виски на стойку в кухне и сварила огромный кофейник эспрессо. Наточила тесак. Достала отмычки из лыжных ботинок, где они хранились.

Даже когда я уже сунула нож и отмычки в сумочку, у меня еще не было плана. Я не знала, что хочу сделать с Эммой. Когда я слишком беспокоилась, не могла даже предложение сформулировать, не то что схему разработать. Это называется афазией. Мне хотелось напугать Эмму, может быть, чуток укоротить ей волосы или порезать картины, заставить ее признаться, что я все ей выложила и что она передала это копам. Мне хотелось, чтобы она сама мне все рассказала своими прелестными губами. Чтобы сама созналась в предательстве, и когда я услышу все, что мне нужно, я наконец перережу ее хрупкое белое горло. Рубиновое колье будет прекрасно смотреться на шее Эммы. Эстетика здесь очень важна.

Я надела черный парик, вязаную черную шапку, джинсы и черный пуховик. Мой швейцар меня не узнал и потому не пожелал мне хорошего вечера. А он был сверкающим и ярким, уличные фонари сияли, как осколки стекла. За каждым шагом в этом прекрасном городе следили камеры: в такси и на улицах, в метро и на столбах. Куда бы вы ни пошли, за вами всегда наблюдали, и единственный способ ускользнуть от камер — умереть. Я преодолела тридцать кварталов от своего дома до лофта Эммы: сначала пешком, затем взяла такси, а в конце даже утащила у какого-то курьера велосипед.

Улицы были пустыми и странно тихими, если не считать ветра и скрипа велосипедных колес. Свет отражался от холодных поверхностей, от радужных стекол, тускло мерцала флуоресцентная краска на матовом асфальте. Казалось, Манхэттен, похожий на дорогую шлюху, усыпанную бриллиантами и одетую в черный бархат, толкал меня вперед своей твердой рукой. Я кружилась в вальсе с невидимым партнером, кивая в такт и улыбаясь. Теперь, когда я приняла решение, все казалось чистым, как водка.

Я добралась до здания, где находится лофт Эммы. Когда-то давно это был просто склад. Дверь черного хода находилась в очень узком закрытом переулке. Я знала, что на парадной двери подъезда, где жила Эмма, был какой-то ювелирный замок, открывавшийся хитрым ключом. Этот замок я не могла взломать, но подозревала, что в боковой двери, которую использовали только для выноса мусора, замок не поменяли. И я оказалась права! Более того, в переулке не наблюдалось никаких камер. Я вскрыла замок за пару минут, и дверь распахнулась, готовая проглотить меня целиком. Я нырнула туда так резво, будто не валялась пьяной всю последнюю неделю.

Лифт со скрипом опустился. Двери его дрогнули, распахнулись, захлопнулись. Продолжая поскрипывать, лифт поднялся, содрогаясь, снова распахнул двери, чтобы с грохотом закрыть их за моей спиной. Я встала на колени возле двери в лофт Эммы и вставила в замок одну из своих отмычек. Мне даже не пришло в голову просто постучать. Я не думала, что могу в один момент все прекратить и просто поговорить с Эммой, спросить ее прямо, не предала ли она меня. Я не останавливалась и не удивлялась своей одержимости, я ползла вперед напролом, как медведь, и ни о чем не думала. Только ощущала. Замок с легким щелчком поддался.

Американские девочки растут, зная, как важно иметь подружек. Девичья дружба замешана на пробуждающемся эротизме и эмоциональной близости. Нет Эммы Вудхаус без Гарриет Смит, нет Энн Ширли без Дианы Барри. «Секс в большом городе», «Сплетница», «Тельма и Луиза» — американская поп-культура буквально кишит лучшими подругами (и даже смерть не может разлучить их). Мужчины приходят и уходят, а лучшим другом девушки всегда будет другая девушка.

От подруг мы узнаем, что такое любовь, доверие и желание. Именно подруги поддерживают нас, пока мы проходим между Сциллой секса и Харибдой культуры. С ними мы проявляем свое самое настоящее, самое значимое «я». Мы можем не быть красивыми, но друг для друга мы не скупимся на похвалы. Можем не быть все время милыми — мы просто прощаем друг друга. Рядом с подругой мы теряем бдительность, она падает, как каменная стена, улетает по воздуху, как осенний листок, растворяется звездной пылью. Мы можем держать лицо перед всеми остальными — семьей, возлюбленными, мужьями и детьми. И только подруги видят наши слабости, неуверенность, наши недостатки, которые мы вынуждены скрывать от остального мира, потому что — и в этом суть — быть женщиной трудно. Это тяжелая круглосуточная работа без отдыха. А близкие подруги — это тот самый маленький отпуск, который мы забрали у тяжелой работы, необходимой для того, чтобы продолжать быть женщиной.

Я ничего не знала об этой дружбе до тех пор, пока, дюйм за дюймом, не впустила Эмму в свою жизнь, а она не впустила меня в свою, я не знаю, кто из нас была первой. Мои школьные подружки — хихикающие незнакомки, с которыми я ела какую-то отраву в забегаловках и училась красить губы, — были теми, кого я ненавидела чуть меньше, чем всех остальных. Необходимыми отвлекающими факторами. Камуфляжем. Эмма стала моим первым — моим единственным — настоящим другом. Все, что было хорошего во мне, все, что не касалось моей работы, жило в наших отношениях с Эммой. Она была черной звездой в моей черной дыре. Моим отражением в зеркале, потому что у настоящих монстров нет своего отражения. Без Эммы я была чистой поверхностью. Нервной, притягательной, прекрасной, но при этом хрупкой и ужасной.

Дверь распахнулась. В лофте у Эммы было темно. Мебель черными тенями подпирала углы. Картины напоминали черные дыры. Но все это не имело значения. Я знала, что делать. Я сняла обувь, вытащила нож из сумочки, бросила куртку на пол и на цыпочках прошла в спальню. Окруженная подушками, спиной к двери, Эмма спала, свернувшись калачиком в центре огромной белой кровати, натянув пуховое одеяло на голову так, что снаружи на фоне простыни виднелся только полукруг черных волос. Фотография Эммы в роскошной спальне мгновенно стала бы вирусной.

Она одна. Хорошо. Я даже не подумала о том, что Эмма мола быть с любовником. Мне не хотелось усугублять ущерб.

— Эмма, — позвала я. Мой голос разорвал тишину. — Не шевелись. — Я увидела, как дернулись простыни. — Я хочу знать, что ты рассказала детективу Вассерман. Просто повтори мне, что ты ей рассказала.

Она молчала, замерев. Постель была похожа на заварной крем. Снова повисла тишина. Я даже не слышала ее дыхания. Хорошо. Должно быть, она испугалась.

— Ты позвонила ей, правда? После той ночи, когда мы напились. Ты позвонила ей и передала все, что я тебе рассказала. О Файер-Айленде, об ужине и о ноже для колки льда. И о пожаре.

Тишина.

— Эмма, ты мелкая извращенная сучка. Перестань притворяться! — Я шагнула вперед, откинула одеяло и взмахнула тесаком, целясь ей в шею.

— Я не сучка, — сказала Эмма, включив свет.

Я увидела пустую кровать, если не считать кучи подушек, сваленной в центре, и черное бархатное покрывало, лежащее невнятным комком там, где должна была покоиться голова Эммы. Я занесла тесак ровно над ним.

Я пришла в ужас от этого чудовищного зрелища. Эмма стояла жива и здоровая, я же — наоборот.

— Руки вверх, или мы будем стрелять.

Властный четкий приказ я слышала как будто сквозь шум волн и в точности выполнила его. Высоко подняла руки. Этот же голос велел мне опуститься на колени и положить руки на затылок. Мое лицо грубо вдавили в мягкий матрас. Я почувствовала, как на запястьях крепко застегнулись холодные наручники. Меня взяли за локти и помогли встать, развернув на сто восемьдесят градусов.

Я подняла голову и увидела пятерых офицеров нью-йоркской полиции. Тот, кто стоял рядом со мной, был шестым. Он зачитал мои права. Я имела право хранить молчание. Все, что я скажу или сделаю, может быть использовано против меня в суде. У меня есть право на адвоката. Я имею право на то, чтобы меня твердо держали за локти. Я имею право на то, чтобы меня провели через дверь спальни и через залитую ярким светом студию моей бывшей лучшей подруги. Я имею право пройти мимо Эммы в помятой малиновой шелковой пижаме. Я имею право видеть, как она плачет.

Я повернула налево, я повернула направо, я посмотрела прямо перед собой. Мои пальцы покрыли чернилами. Я научилась делить один рулон туалетной бумаги с двадцатью другими женщинами и мочиться перед охранниками — эти навыки мне потом пригодились. Даже несмотря на бульдожью хватку Мэгги, я провела последние шестьдесят часов в камере предварительного заключения. Этого времени вполне хватило, чтобы отравить мою память мерзкой вонью чужих грязных тел, застоялой мочи, человеческих фекалий и отчаяния. Этого времени вполне хватило, чтобы увидеть, как одна и та же еда — картонная коробка теплого молока и бутерброд из ватного белого хлеба со светло-серыми ломтиками болонской колбасы и отвратительным майонезом — совершает свой круговорот в природе.