Чтение онлайн

Таэсис вскрикнула и закрыла в ужасе лицо руками. А Элпидий, с трудом сдерживая ликование, смотрел, улыбаясь, как ее любимец, привязанный накрепко к вожжам, покатился по арене. Обезумевшие лошади, швыряя с губ пену, упорно тащили возницу, колесница крошилась, как соломенная, и ее куски сыпались ему на голову. Зрителям стало ясно, что египтянин, пытаясь быстро перерезать вожжи, потерял свой нож и что он обречен. Но в этот момент произошло чудо. Лошади, храпя и спотыкаясь, дернули, ремни оборвались, и Самбатион замер посредине ристалища, утонув в облаке пыли. Все подумали, что он уже мертв, но египтянин вдруг встал и поднял над головой руку с куском вожжей. Трибуны заликовали. Атлет пошатнулся и опустился на колени. К нему подбежали рабы и чуть ли не насильно уложили на носилки. Другие ипподромные служки начали загонять в стойло его взбесившуюся четверку.

Первый забег ристалищ завершился победой галла. На последнем круге Геркулан, зная норов своего коренного, проехал совсем близко с поворотным знаком, его пристяжная часто-часто забила копытами, сдавая назад, но коренник резко рванул, колесница со скрежетом развернулась, и рыжий галл, прочертив невероятную траекторию, обогнал Диомида, вырвался вперед и пронесся мимо финишной меты. Взорвались трибуны, рявкнули горны и тубы. В воздух полетели венки с красными лентами.

Вторым за Геркуланом закончил гонку киликиец. Галл подъехал на покрытой грязными потеками пота четверке к подиуму, на котором восседали арбитр соревнований и знать. Префект города водрузил на его голову венок победителя, и Геркулан, не скрывая на пыльном рыжебородом лице самодовольства, проехал арену по кругу. Трибуны с его почитателями грохотали.

А Элпидий оставался раздираем противоречивыми чувствами. Он радовался победе галла, но, видя насупленные брови Таэсис, хотел растоптать свой алый венок. Девушка метала молнии в триумфатора, и казалось философу, что еще немного, и у Геркулана вспыхнет, как факел, его рыжая борода. Таэсис сказала что-то резкое служанке, Мелия в ответ ухватила ее за запястье и отрицательно замотала головой.

В перерыве между забегами на арену вышли ипподромные служки собрать щепки от колесниц Самбатиона и Ификла, засыпать из мехов песком следы крови и размести метлами мраморную финишную линию. А в это время мимы с набеленными лицами разыграли перед публикой целое представление, в котором без труда угадывался намек на недавнюю битву двух императоров.

Один из мимов вышел на высоких белых котурнах, в доспехе трибуна, с боевым мечом, в шлеме с ярко-красным султаном и в плаще, украшенном монограммой Константина: «X», скрещенная с «Р». Трибуны уже знали, что это означает «Христос Распятый». Второй карликмим, в стоптаных комических башмаках с накладным носом, изображал Лициния. На нем «красовалась» невероятно короткая туника с ядовито-грязными разводами, и такая же невероятно грязная повязка на голове, словно царская диадема Лициния-предателя. В завершение всего этого безобразия у мима выпирал огромный живот. Возбужденные зрители предвкушали какую-то каверзу и уже заводились, топоча ногами по трибунам цирка.

– Коли его! Коли нечестивого! – кричали иудеи и сирийцы, пострадавшие от жадности и властолюбия свергнутого августа Востока.

– Режь! Режь Лициния! – вторили им охочие до кровавых жертвоприношений эллины.

Под рев толпы мим, изображавший трибуна, выхватил из ножен короткий меч, сделал два быстрых шага и вонзил его «Лицинию» в живот. Из распоротого брюха ударила мощная алая струя. Набеленное лицо мима начало выделывать такие невероятные гримасы, что публика зашлась в гомерическом хохоте. Схватившись за живот, карлик начал долго, со смешными корчами и ужимками, умирать. Красуясь смертью пред публикой, он все быстрее и быстрее стал выплясывать какой-то непристойный танец. Он то приседал, то подпрыгивал, то вставал на одно колено, то изгибал спину назад и касался головой песка, пока наконец-таки не упал и не затих. Трибун со щитом Христа поднял меч над головой, поставил ногу «Лицинию» на живот и несколько раз с силой наступил, выдавив последнюю струю темной крови. Выждав паузу и получив свою долю аплодисментов, перепачканный мим встал и достал из-под туники пустой мех.

В это время Таэсис, поймав на себе радостный взгляд Элпидия, нахмурилась и отвернулась:

– Нет, Мелия, я не в силах смотреть на это, – сказала она нарочито громко.

Служанка схватила ее за руку:

– Госпожа, останьтесь до конца. Вас могут заподозрить в сочувствии к Лицинию.

– Ты говоришь глупость, Мелия. Идем отсюда.

Таэсис встала и, придерживая воздушную накидку, пошла по ряду к выходу из цирка. Элпидий понял, что пришло время совершать свой выбор, и кинул последний взгляд на арену. Там, сменив мимов, изгибались, растягивались и завязывались узлами гимнасты, гарцевали на диких зебрах вольтижеры, а над ними вверх-вниз летали канатные плясуны. Философ выбрался с трибуны и вышел из ворот цирка вслед за дочерью архитектора. Чтобы узнать, где находится заветная калитка в сад Афродиты, Элпидий, прячась в тени портиков, издали стал следить за Таэсис.

Он вышел следом за ней на главную улицу Трех Тысяч Колонн и прошел на запад два квартала в сторону Золотых ворот Дафны. Здесь, в тихом переулке, Таэсис и ее служанка исчезли за дверью дома с фруктовыми деревьями, стоящими в его стенах, как манипула легионеров перед боем. Элпидий взялся нерешительно за дверной молоток и… смутился. Он отошел от двери, постоял так несколько минут, пытаясь побороть свою робость. Осторожно прошелся вдоль стены, меряя взглядом ее высоту. В это время дверь дома Аммия отворилась и на пороге показалась Мелия. Элпидий оглянулся на нее испуганно и позорно бежал, как вор, так и не узнав в этот день, где находится потаенная калитка в сад Афродиты.

В Старом городе на улице Стеклодувов, на заднем дворе пропахшей чесноком таверны, где за липкими от вина столами пили дешевое халкидское, играли в кости и распевали пошлые песенки ремесленники и мелкие торговцы, имелись два зала и поблагородней. В одном из них на высоких ложах, покрытых истертыми коврами, друг против друга возлежали Элпидий и Панатий. Перед ними на столе стоял кувшин с вином, блюдо с тонко нарезанной головкой сыра, фиги и оливки в масле.

Владелец солидного куска земли с виноградниками и оливами, любитель ученого общества, редкозубый, с белесыми вьющимися волосами и наметившейся лысиной, широкий в кости, с маленьким животиком, заботливо уложенным рядом, добряк Патаний выглядел старше своих тридцати. Впав в благодушие после двух-трех чаш вина, он рассказывал Элпидию о сборе оливок, о том, что пшеница в этом году пойдет не меньше чем по золотому за десяток мер, и о том, что курия, привыкшая перекладывать все тяготы на плечи горожан, взимает новый налог для даров императору Константину и снаряжения посольства, которое отправится скоро к нему в Никомедию.

Элпидий слушал друга молча и изредка вздыхал.

Панатий, заметив это, поставил чашу на стол.

– Что с тобой, друг? Ты так вздыхаешь, будто разорился или болен.

Элпидий удрученно посмотрел на него.

– Ни то, ни другое, а худшее.

– Так что же может быть хуже этих двух несчастий? – искренне удивился Панатий.

Философ горестно вздохнул.

– Я погиб, друг.

– Что, прямо так и сразу? Давай допьем вино! – колыхнул животом Панатий и, посерьезнев, добавил, – В чем дело?

– Меня поразил Эрот, – печально кивнул ученик Ямвлиха.

– Несчастный! Эрот, Эрот, – заворчал недовольно Панатий, – ты знаешь, что он – этот Эрот? Нет? А!.. Он как чума! Подкрадывается к тебе незаметно, дышит в затылок – и вот ты уже в трупных пятнах. Поверь мне друг, Эрот – убийца! Гони его взашей!

Панатий откашлялся и пропел огрубевшим от выпитого голосом из какой-то народной песенки:

– Курносый мальчишка Эрот! Если посмеешь в меня стрельнуть из дитячьего лука – кудри тебе надеру! Поплачься, пойди к своей мамке!