Чтение онлайн

Гадара еще только просыпалась. По пустынным улицам прошли первые разносчики горячего хлеба. У северных ворот стражники последней ночной смены, опершись на копья, ожидали приказа начальника караула открыть ворота. Они тихо переговаривались и посматривали на водяные часы, стоящие на каменной подставке в караульном помещении. За городской стеной ревели ослы и верблюды, переругивались нетерпеливые торговцы. Элпидий, не желая попасть в давку, которую всегда устраивают купцы и селяне в погоне за лучшими местами на базаре, решил переждать сутолоку в каком-либо тихом месте и вернуться сюда, когда все уже разложат товар под сводами портиков. Он прошел по главной улице мимо ряда мраморных колонн, остановился под стеной театра и, к своему удивлению, нашел его ворота незапертыми.

Музы трагедии, комедии и танца стояли невеселой троицей в нишах сцены с облупившимися, словно обгоревшими на солнце, носами. Как солдаты Третьего Галльского легиона, только что вернувшиеся в гадарские казармы из персидского похода. На месте отвалившейся позолоты темнело эбеновое дерево. Музы со своими черными носами выглядели комично. Окажись здесь пересмешник Менипп – он бы точно не оставил этого без внимания и заметил бы, что у муз пошла мода пудрить носики сажей, или что они из любопытства суют носы уже и в кузню Гефеста. Юный ученик теурга смотрел сверху на гадарские просторы и думал о том, что благословение старых богов, от которого отрекаются христиане в своих Евангелиях, лежит на этой щедрой земле, как позолота на статуях спутниц Аполлона. Он думал о том, что когда позолота сойдет на нет или ее сдерут богохульники и музы превратятся в обыкновенные черные деревяшки, – тогда навсегда и уйдут боги с этих красивых холмов.

Элпидий вспомнил о наказе учителя купить бальзам и спустился по ступеням театра. Чтобы попасть на базарную площадь, ему следовало пройти две-три улочки. А на них уже вовсю кипела жизнь. Четверо рабов несли носилки, и впереди бежали оборванные мальчишки, вопя:

– Благородный Анастазий! Благородный Анастазий! Навстречу им бежали другие оборвыши и кричали:

– Несравненный Нектарий! Несравненный Нектарий!

Торговцы зеленью толкали перед собой тачки. Почтенные матери семейств, укутав свои огромные бюсты в дорогие римские паллы и греческие талары, величаво шествовали за покупками, поминутно бросая через плечо язвительные замечания своим рабам, несшим за ними пустые корзины. Точильщик скрежетал камнем, распевая непристойные песенки, на которые матроны фыркали и еще больше поносили своих рабов. Пекарь в грубом кожаном фартуке нагружал хлебами корзину разносчика, а рядом, в кузне, купец с ужасным аравийским акцентом сбивал цену за подкову для своей расковавшейся лошади.

Перед самой площадью Элпидию преградил дорогу смуглолицый сириец во фригийском колпаке, выдающий себя за мага. Заговорщицки подмигивая, он предложил юноше всего за две серебряные монеты продать секрет любовного заклинания, склянку с приворотным зельем и магический амулет, раскрывающий тайну каждой женщины. Он не отставал от ученика теурга до тех пор, пока Элпидий не показал ему свой амулет с Сераписом, спасающим от стрел несчатий, не дунул в лицо и не сказал самозванцу:

– Абрасакс! Един Зевс Серапис!

Только юноша отделался от сирийца, как тут же перед ним, будто из-под земли, с крокодильими улыбками выросли игроки в кости, предлагающие верный выигрыш, а следом за ними – до тошноты надушенные мальчики, тоже со своими предложениями.

На большой прямоугольной площади, отгороженной от зданий мраморными колоннами, стояли высокие жертвенники с полустершимися надписями, по которым только и можно было разобрать, что они посвящены каким-то героям. А в тени колонн в портиках шла торговля. Блестели на солнце красным лаком миски, блюда, кувшины, амфоры, словно картины или скульптуры, подписанные монограммами горшечников. Стояли длинными рядами грубо тесаные барельефы восточных божеств. Торговцы благовониями, зазывая покупателей, мазали руки матронам мирровым и розовым маслами, жгли в медных чашах ладан и сандаловое дерево. Среди ароматного дыма они казались жрецами, курившими у жертвенников в праздничный день.

Воздух от ароматов все более тяжелел, и у Элпидия от этого щипало в носу. Рядом с курильницами, словно свежие жертвы богу торгашей Гермесу, на каменных прилавках щерили свои хищные рыла отрубленные свиные головы, на огромных крюках висели бараньи и телячьи туши.

Над шумной толпой раскачивали на длинных шеях свои плоские головы верблюды, груженные тюками с крашеными льняными тканями и пряностями из Аравии, индийским нардом, индиго и слоновой костью. Кричали ослы и мулы, впряженные в высокие двухколесные повозки с соленой рыбой из Тивериады, мешками с гадарским зерном и корзинами с виноградом. В этой пестрой толпе, говорящей на десятке наречий, Элпидий с большим трудом отыскал лавку с притираниями и мазями для бань и сразу же купил кувшин с бальзамом, лишив купца-аравийца удовольствия с ним как следует поторговаться.

Вернувшись по тесным улочкам к гостинице Симонида, Элпидий нашел учителя в уличной таверне. Двор ее с двух сторон загораживали портики с увитыми лозой колоннами, а с третьей стояла глухая стена с фреской посредине и сиротливыми кариатидами по краям. С фрески на ученика теурга смотрел улыбающийся Дионис, сидящий на троне и окруженный хмельной свитой. Бог винодельцев в алом плаще, оголив плечо и сдвинув на ухо венок, протягивал Элпидию чашу с вином, как будто приглашая его на пир. К чаше Диониса тянули пухлые ручки маленькие козлоногие сатиры, а менады, как строгие няньки, удерживали их за вздувшиеся от вина животы.

В одном из портиков, среди плюща и винограда, будто в гроте, на ложах лицами к Ямвлиху возлежали ученики теурга.

– А вот и наш юный Элпидий, – Сопатр махнул ему рукой из этого грота и подвинулся, освободив место для него рядом с магистром. На круглом столике, поставленном между двумя длинными ложами, стояло плетеное блюдо со сладкими гадарскими лепешками, посыпанными кунжутом, козий сыр и кратер с вином. Взглянув на лица учеников, Элпидий понял, что он уже пуст как минимум наполовину. Завтрак философов показался ему постным, но рядом с Евфрасием лежала куча куриных костей, и он выковыривал мизинцем остатки мяса из редких зубов.

– Наш Элпидий совсем как жаворонок – вспорхнул с первыми лучами солнца и, наверное, уже облетел всю Гадару, – сказал добродушно сытый Евфрасий.

– Масло здесь гораздо дешевле, чем в Антиохии. Я за него не отдал и трех монет, – нашелся что ответить юноша, впервые оказавшись на трапезе так близко к учителю.

– Тебе что-нибудь еще заказать? – кивнул Ямвлих на стол.

– Нет, учитель. Достаточно кусочка сыра и глотка вина. Обычно я вообще не завтракаю.

– И напрасно. В твои годы я по утрам готов был съесть быка.

– Но, однако, сейчас, учитель, ты ешь мало и от этого ничуть не теряешь.

– Когда ты вверил свое тело божественным силам, тебя уже не волнует, как оно выглядит.

– Киников тоже не волнует, как они выглядят, – парировал Элпидий.

При упоминании киников ученики Ямвлиха заворчали.

– Ошибаешься мой юный друг, – Ямвлих добродушно усмехнулся, – киников как раз и волнует, как они выглядят. Глядя на эти косматые бороды и лохмотья, я замечаю не нищету, а только тщеславие. Еще Сократ это подметил, когда сказал Антисфену, что сквозь дыры плаща он видит его тщеславие. Посмотрел бы ты на киников, которые и сегодня никому не дают прохода на улицах Афин. Все они ходят в новых плащах и новых сандалиях, но, чтобы казаться философами, готовы разрывать свои одежды в клочья и облеплять сандалии грязью. Они раболепствуют перед властителями, бессовестно льстят им и дарят свои бестолковые книги. Шествуют всюду перед ними со своим дубьем, словно отряд охраны, и бьют горожан, как скот. Но, впрочем, хватит о киниках. Не будем портить завтрак нашим друзьям. – Ямвлих обвел взглядом учеников, – хотя, похоже, что Сопатру мы завтрак уже испортили.

Сопатр поморщился:

– Мне завтрак испортил повар Симонида еще вчера вечером, когда приготовил мясо на прогорклом масле. У меня после того, как я отведал его стряпни, такая изжога – будто в желудке разожгли жаровню.

Элпидий засуетился было у стола, но Ямвлих удержал его:

– Не надо так спешить, мой юный друг. У нас есть еще время поговорить о родах масла в лавках Гадары.

Все философы заулыбались, поняв шутку учителя. Ямвлих разбирался более в высших родах запредельных сущностей, чем в каких-либо родах масла. Теург глотнул из чаши, разгладил жесткую бороду и с прищуром глянул на Элпидия: