Опыт моей жизни. Книга 2. Любовь в Нью-Йорке
Шрифт:
Приехала к нему в гости. На столе лежит газета: «Нью-Йорк таймс». Секция: «Book Review».
– Здесь приводится перечень всех новых книг, которые издаются в США, – рассказывает мне Джо, – даются критические статьи и обзоры.
«Молодец, Джо, следит за новинками, читает литературную критику», – думаю я.
Самая продаваемая книга года (это у них зовется бестселлер) – «Я и моя мама». Джо уже купил и прочитал ее. Теперь мне советовал почитать. Я взяла.
В книге молодой автор подробно рассказывает о своих взаимоотношениях с матерью, которая трахнула его (автора), когда тому не было еще девяти лет, а затем принуждала его сожительствовать с собой все эти годы, до тех пор, пока не умерла, когда автору исполнилось 29 лет.
Чувство омерзения и дикости: вот все, что я чувствовала. Дикость, вставшая во мне на дыбы и вытаращившая тысячу глаз, задавила во мне какие бы то ни было другие ощущения.
Журнал «Нью-Йорк» публикует перечень абсолютно всех театров города и расписание всех спектаклей, которые только есть. Есть театры Бродвея. Есть офф-Бродвей. И есть офф-офф-Бродвей. Девяносто шесть спектаклей, из них – девяносто четыре мюзиклы.
– А серьезные спектакли?
Серьезные – не приносят прибыль. Народ не хочет напрягаться. Народ хочет отдохнуть в театре. Расслабиться и получить удовольствие. Вот так.
Конечно, у нас есть театры! Конечно, у нас есть культура!
По моей просьбе, Джо привел меня в театр офф-офф-Бродвея. «Чайка» по Чехову. Билеты, в отличие от бродвейских, совсем дешевые. Обидно: за зрелища американцы готовы платить по пятьдесят долларов за билет. А на «Чайку» Чехова не очень-то стоит очередь, чтобы даже заплатить десять. Такие у них здесь ценности.
То, что мы пришли в подвал, где было нетоплено и где с потолка всю дорогу что-то капало, где промокший потолок вообще выглядел так, что казалось, он вот-вот упадет нам на головы, – было обидно мне, но не пугало меня. Когда же я увидела примитивную, более примитивную, чем любительскую, постановку, примитивную игру актеров, убогую сцену, а вместо костюмов белые простыни, которые ни к селу ни к городу режиссер пытался преподнести нам как свою пикантную находку, которая одновременно решала вопрос нехватки денег на костюмы, я поняла, что в театры в Америке мне больше ходить нечего.
– У офф-офф Бродвея нет денег, – объяснял мне Джо.
– Они не окупают себя. Поэтому они выглядят так примитивно.
А мне-то, какая разница, почему? Главное – что у них театра нет! [21]
Конечно, в глубине души я не могу не понимать, что, если человек (взрослый, умный, опытный) совершил определенный поступок, значит, была на то причина. По молодости и неопытности, возможно, я эту причину не вижу, но она наверняка есть. Отец мой, доктор наук, преподаватель университета, старше меня, опытнее, ему, вероятно, видней. Наверное, он что-то знал, чего я не знала, когда решал, что нам нужно уехать из Союза. Что же он такое знал, чего не знала я?
21
Здесь имеется в виду драматический театр.
– Отчего мы уехали, папа? – искренне, без издевки спрашиваю я самым что ни есть дружелюбным тоном.
Вместо ответа, папа ломает стулья: «Ах! Ты не понима-а-а-а-ешь?!!!»
И мне никогда уже не понять, за что заплатила я такой высокой ценой? От чего меня увозили? От чего спасали? Цена за мое спасение, позволю себе заметить, настолько высокая, что, возможно, не стоило меня спасать.
Когда папа ломал стулья, он все-таки что-то там кричал про миллионы людей, которых мой «настоящий папа»
– Сталин – сгноил в лагерях и расстрелял, про своего деда и моего прадеда, которого большевики привязывали к дереву, раздетого на морозе и били до тех пор, пока тот им не называл места, где хранились заработанные поколениями капиталы. Я со всем согласна. И мне не все равно, как считает папа. Только вот ему не понять, что страна, куда он меня привез, хоть и не имеет Сталина, который был в Союзе сто лет назад, зато имеет много другого дерьма – сегодня!
Сталинские лагеря – это ужасно, я не спорю. Только какое это имеет отношение ко мне? Я же живу в другое время. Раскулачивание было после революции. Сталин умер задолго до того, как я родилась. Почему я должна была сейчас покинуть страну, где когда-то что-то было ужасно. Сейчас же всего этого нет!
– Ах, ты не понима-а-ешь?!! – бах, бабах, бабах стульями… – Ну и езжай в свой любимый Советский Союз!!! Уезжай! Убирайся! – бах, бабах, бабах…
Псих.
Стоит подойти к приемнику, поставить кассету (привезенную из той жизни), нажать на кнопку («пауэр»), затем нажать на клавишу («плэй»), повернуть колечко, регулирующее звук, – и в считанные секунды, окочуренный, задыхающийся, как рыба, которую выбросило на песок, мир оживает, как рыба, которую бросили в тазик с водой. Появляется возможность хоть как-то дышать.
Смыслом и энергией жизни наполняется все: и ковер, и стены, и моя бесполезная жизнь, и тропинка за окном «в никуда», и бегающий по комнате Сашенька, и вещи, все так же лежащие пока в дорожных сумках… Я сразу начинаю чувствовать – как собака чует присутствие кости где-то рядом, пока еще не видя ее, не зная, где она, – смысл жизни.
Такое «чувствованье» дает мне большую силу. Пусть я пока не знаю, где найти свою «кость», но я слышу ее запах и… понимаю, что она есть. Это очень важно знать, что она есть.
Есть на свете горстка людей: это барды, поэты, актеры, писатели… словом, все те, кого можно назвать одним словом, – волшебники. Каждый из них создает и оставляет в мире, что-то свое. Зерно остается. Шелуха уходит в виде смертного тела. Тот, кому удается оставить зерно, прожил жизнь не даром, и смерть его не страшна.
Писателей миллионы. Думаете, каждому удается оставить зерно? Единицы этого достигают. Волшебники помогают мне понять эту жизнь. Они помогают мне извлечь мое зерно. Фильмы, песни, книги, стихи, музыка… Очень маленькая армия достойных. Только что бы я ни отдала, чтобы оказаться рядом хоть с одним из них!!!..
Повесила у себя на стене портрет Льва Толстого и портрет любимого Поэта, имени его не буду пока называть.
Поэт этот живет и поныне, мой живой кумир. Он сравнительно молод (по сравнению с Толстым), сейчас живет в Москве и то, что я о нем в дальнейшем узнаю и расскажу в этом романе, дает мне повод думать, что будет лучше, если я не назову его имени.
Скажу о нем только одно: его почитает каждый более или менее культурный человек в моей стране. Нет, почитает – это слишком скромно. Его любят. Он кумир – был, есть, будет – миллионов очень достойных людей.
Эти два портрета в моем доме помогают мне жить. Они напоминают мне, а это дает мне силу, что система моих ценностей, тот мир, та красота, то особенное восприятие жизни не приснились мне, а были и есть реально. Я не то, что бы забываю это, живя здесь в Америке, я как бы теряю ощущение реальности своего Мира.
Возвращаясь ежедневно со свиданий с людьми, которые не читают книг, возвращаясь из мира, где книг вообще не существует или где книга существует в форме бестселлера о том, как мать заставляла девятилетнего сына пить ее мочу, я смотрю на портреты и убеждаюсь: нет, это только Америка такая, это не объективная реальность. Когда ты постоянно видишь только мир, где царствуют бестселлеры и ножки, а не видишь и штриха другого, ты начинаешь сомневаться, что второй вообще есть. Мне нужно видеть перед собой реальные лица, реальных представителей Другого Мира.