Чтение онлайн

…Не будет преувеличением сказать, что в тот год имя Владимира Васильевича Квачкова стало известно не только всей оппозиции, но и практически всем слоям населения, всем, кто хоть чуть-чуть следил за новостями.

В марте того года в подмосковных Жаворонках произошло неудачное покушение на главу РАО ЕЭС Анатолия Чубайса — автора ваучерной приватизации и, без сомнения, одну из самых одиозных фигур девяностых годов.

Практически сразу по подозрению были арестованы несколько офицеров, и организатором был объявлен полковник Квачков.

Это сообщение взорвало выпуски новостей, и на следующее утро его герой стал известен буквально всем…

— Он же сидит, — удивился Виталик.

— Пока нет приговора суда, можно выдвигаться на выборах, — ответила Ксения Алексеевна.

— Тогда почему у нас на собраниях ничего не говорили? — возмутился он. — Конечно, буду участвовать!

— Когда у вас ближайшее собрание?

— Послезавтра, — ответил Виталик.

— Хорошо. Я скажу Любе, вы с ней послезавтра договоритесь. Основная работа по подписям всё равно в выходные.

Удача улыбнулась Моррисону с совершенно неожиданной стороны.

В Москве уже ясно ощущалось дыхание осени, а здесь, в Брюсселе, было ещё по-летнему тепло. Как и тысячи лет назад, нёс Гольфстрим на северо-восток тёплые мутные воды свои, щедро согревая климат Западной Европы.

По небу неторопливо ползли редкие белые облачка.

Уильям Моррисон был за рулём и как раз остановился на светофоре, пропуская пешеходов, когда раздался звонок мобильного телефона.

Новость, которую он услышал, его удивила, обрадовала и озадачила одновременно.

В Москве, в числе активистов леворадикальных экстремистских организаций, был дважды в течение месяца задержан милицией гражданин Нецветов Виталий Георгиевич, 1984 года рождения.

Это была достаточно редкая русская фамилия, а уж если говорить о полном соответствии фамилии, имени, отчества и возраста — совпадение исключалось.

Это был след семьи Георгия Нецветова.

Похоже, своенравная фортуна наконец повернулась к Моррисону лицом.

О российской леворадикальной оппозиции он практически ничего не знал. Не то что бы он упускал из вида эту часть российского общества — он просто никак с ней не соприкасался, и она не попадала в его поле зрения и лежала за пределами области его интересов.

За исключением, пожалуй, единственного случая, о котором вспомнил Моррисон в этот погожий осенний день, плавно трогаясь с места на зелёный сигнал светофора.

Это было вечером двадцать пятого марта девяносто девятого года. Или двадцать шестого? Нет, всё-таки двадцать пятого, в четверг.

Моррисон был в тот день в американском посольстве в Москве. Погасив свет и ничем не выдавая своего присутствия, он сидел один в кабинете на третьем этаже, откинувшись на спинку кресла, у тёмной шторы около окна, выходившего на Новинский бульвар.

Это было весьма рискованно. Внизу охрана посольства вместе с местной милицией с трудом сдерживали толпу молодёжи, протестовавшей против бомбардировок Югославии.

Война началась двадцать четвёртого, и в тот же день у ярко-жёлтых стен посольства США собралась толпа людей с камнями и пакетами с краской.

Все окна первого этажа были разбиты в первый же день. На втором и третьем уцелела лишь часть стёкол.

Посольство работало в чрезвычайном режиме.

Никого не заставляли в тот день находиться возле окна, тем более Уильяма Моррисона — гражданина Великобритании. Более того, ему настоятельно рекомендовали переместиться в более безопасное место. Но он отказался. Для него это был самый удобный наблюдательный пост.

Внизу, на тротуаре, подросток в чёрной кожанке, взобравшись на плечи товарища, с размаху швырнул камень.

— Получи, фашист, гранату! — выкрикнул Виталик, опираясь ногами на сильные Юркины плечи.

Описав дугу в звенящем воздухе, камень с силой ударился в стекло, брызнувшее мелкими осколками в лицо Уильяму.

Через секунду он понял, что глаза целы, а значит, ничего страшного не произошло, хотя самый крупный острый осколок рассёк ему бровь, а другие причинили множество мелких ссадин на лице и руках, и поэтому кажется, что так много крови.

Прижав к брови платок, он сохранил самообладание и ничем не выдал своего присутствия.

Однако шрам, хотя и слабо заметный, остался на всю жизнь.

Виталик решил всё-таки выполнить обещание, данное Любе ещё в августе, и принёс ей на ближайшее собрание диссертацию отца со всеми дополнительными материалами, схемами и графиками.

Девушка бережно взяла из его рук чёрный полиэтиленовый пакет.

— Спасибо, Виталик. Не беспокойся, верну в целости и сохранности. И ещё — можно тебя на минутку на улицу?

Они вышли из штаба на крыльцо.

— Мама сказала, что ты хочешь участвовать в сборе подписей за Квачкова? — спросила она приглушённым шёпотом.

— Да. А почему такая таинственность? Это же официальные выборы. И почему мы не можем собраться организованно?

— Потому что Маркин резко против. Я к нему подходила ещё две недели назад. Так что если участвуешь — собираемся в субботу в десять в центре зала метро «Щёлковская». Только так, чтобы Маркин не знал.

— Хорошо, — кивнул Виталик, — но я у него всё-таки спрошу, почему он возражает. Очень странно… Ладно, идём внутрь, собрание начинается.

…В конце своей речи Сергей, как обычно, спросил, есть ли у кого вопросы или дополнения.

Виталик поднял руку.

— Выступление. Две минуты.

Маркин кивнул, и Виталик широкими шагами вышел к председательскому столу.

Люба смотрела на него с тревогой. Она думала, что Виталик подойдёт к лидеру после собрания, но не ожидала, что он решит поставить вопрос публично.

— Товарищи! — начал Виталик. — В Москве происходят политические события, в которых мы по непонятной мне причине не участвуем и стоим в стороне. Я имею в виду избирательную кампанию в сто девяносто девятом Преображенском округе.