Чтение онлайн

У папы была машина – "Волга", молочного цвета. Он был очень предусмотрительным, мой папа. И пробивным. В Советском Союзе "Волга" в частных руках была редкостью. Он никогда не заезжал на ней во двор, мы всегда шли к гаражу пешком, создавая иллюзию тайны.

Сейчас я понимаю, что в этой иллюзии больше всех нуждался папа, а наше тайна ни для кого из обманчиво тихих и скромных пенсионеров, тайной не была. А тогда я предпочитала об этом не думать.

Я пошла в школу, самую лучшую в Твери, с углубленным изучением, чего-то там, чего, уже не помню. Но это углубленное изучение мне вдруг не давалось. Из посольской школы я приехала отличницей и, вообще, самой лучшей.

Я была послушной и прилежной, папиной дочкой, и я старалась, читала, зубрила эти проклятые учебники, я умела заставить себя преодолевать любую скукотищу. Ради папы. И папа не скрывал, что он гордится своей девочкой, своей принцессой.

Для одноклассников я тоже была Принцессой из заграничного фильма.

И вдруг в этой занюханной провинциальной школе я перестала тянуть программу.

Эта бетонная, типовой застройки, школа с большими голубыми щелястыми рамами, просто не могла быть лучшей. В этой школе учительницы одевались хуже поварихи из нашей гарнизонной столовой. Юбочки, кофточки, дешевые капроновые чулки. Похожие на крестушек.

Когда я получила первую тройку, я проплакала весь день в своей светлой отдельной комнате, но родителям ничего не сказала. Это виноваты тупая, дебильная школа, и тупая, противная Маришка, моя класнуха и математичка по совместительству, вкатившая мне звонкую, как пощечина, тройку по алгебре.

Я ненавидела эту школу и этот город. И зачем мы приехали?

Папа узнал про мою катастрофу после первого полугодия, это был мой девятый класс, и первый год жизни в Союзе. Он давно не проверял мои дневник и тетради, зачем, он знал, что я – лучше всех. А тут – проверил.

Я захлебывалась слезами и соплями, рассказывая, как несправедливо ко мне отнеслись в этой школе, и о предвзятом ко мне отношении завистливой старой Маришки.

"Они завидуют, завидуют", – всхлипывала я, по моему лицу расходились красные пятна.

Папа поджимал свои тонкие губы, он видел, как я старалась над учебниками, и понимал, что в моих оценках виновата проклятая школа и противная Маришка, настроившая всех против его девочки. Его принцессы. Он всегда был на моей стороне.

Папа сходил в школу. Один раз. И с оценками у меня все наладилось. Я забирала дневник и видела там неизменные "четыре" и "пять" .

Любое мое кваканье у доски оборачивалось привычными мне приятными оценками, но охватить и понять происходящее тогда я еще не умела, как муха, которая не признает живыми существами людей, из-за их большого размера.

А школу я все равно ненавидела. Не умела дружить. И со мной никто не дружил. Я по прежнему была самой красивой в классе. И по прежнему не могла пригласить никого к себе в гости. Никто не должен был видеть стенки "Хельга", туркменских ковров, цветного телевизора и видеомагнитофона, настоящих "Тошиба", медного колокольчика над дверью внутри квартиры, сервизов "Мадонна", и кучи цветных каталогов, которые так любила моя мама.

И не сказать, чтобы я сильно страдала от недостатка общения, я разделяла все папины убеждения, но легкое сожаление иногда накатывало на меня. Папа забирал меня со школы на машине, паркуя ее за углом. Папа не пускал меня на всякие необязательные мероприятия, типа походов на природу с классом. Папа мог отменить для меня и официальные мероприятия, вроде сбора макулатуры и уборки школьного двора, просто потому, что на улице было холодно.

Папа мог забрать меня во время учебной недели с собой в командировку или в краткосрочный отпуск в Москву, или Ленинград, в Ригу. Там мы проводили время в экскурсиях, которые для меня выбирал тоже папа.

Я всегда знала, что у меня хороший художественный вкус, меня всегда привлекала изысканность и утонченность.

Я любила музыку, у папы была большая коллекция винила, и никакой Софии Ротару, а стереосистема стояла в моей комнате. У нас было много книг, собрания сочинений с золотым теснением по корешкам – Чапек, Лем, Санд, Драйзер, Ремарк, красочные альбомы по изобразительному искусству – все лучшее. Их читали только мы с папой. Мама читала "Анжелику". Хотя "Анжелику" я тоже прочла на одном дыхании, а вот совковых книг из школьной программы про тайгу и колхозы не любила.

Профессию мне тоже выбрал папа. В начале десятого класса папа сказал, что я должна поступать в медицинский институт.

Профессия врача как раз то, что нужно его девочке, а доктора – самые красивые женщины. У папы были основания для таких выводов, в ГДР я видела его с красивой женщиной-врачом в жестком белом халате, яркой помадой и яркими глазами, веселой и раскрепощенной.

Я уже понимала, что папа ничего такого скандального не допустит – он не торопился уехать в Союз, но и не осуждала его, наша мама была не такая красивая, как эта сверкающая зубами и глазами докторша, мама была обыкновенной.

Химия и биология для меня не были интереснее остальных школьных предметов. Сама я как-то не задумывалась, какую профессию я хочу получить.

Когда папа выбрал для меня профессию, я не чувствовала, что готова лечить больных людей. Я даже сказала об этом папе. Папа был благодушно-снисходителен: "Ты же не думаешь, что ты будешь работать участковым терапевтом, Доча?" И я согласилась – белый халат, чистая работа, культурный досуг и всеобщее уважение, такой вот у меня сложился тогда образ.

Я слышала, что при поступлении в мединститут, лучше иметь стаж работы по специальности, но идея идти работать санитаркой была для меня кощунственной. Я же учусь. И папа все устроит. Я в это верила.

Мой папа был еще и реалистом, устроить меня в московский или ленинградский ВУЗ не мог даже он. Он предложил мне хорошие варианты – Ростовский и Казанский мединституты, я захотела поступать в Казанский, в прошлом году мы были с папой в Казани, и она мне, на удивление понравилась своим неуловимым отличием от унылого серого соцреализма вокруг.

К моменту моего поступления в институт, у папы случились какие-то неприятности на работе. Папа переживал, писал вечерами на кухне какие-то опровержения, мне это было скучно и неинтересно.

Школьную медаль я не получила, Маришка поставила свои две четверки, а вместе с ней физичка и кто-то еще. Папа решать вопрос с моей медалью не пошел, был поглощен служебными кознями.

Сдачу вступительных экзаменов я вспоминаю как ощущение горькой беспомощности. Я благополучно заваливала один экзамен за другим, и получала свои честные трояки в полном моем недоумении – ведь у меня были хорошие оценки.