Чтение онлайн

После рождества Габрелюс ошивался на базаре в Пренае, среди саней, груженных мешками зерна, увядшими яблоками и копченым салом. Мужик в сермяге смахивал с усов иней, жевал стебелек высохшего клевера.

— Батрак не нужен, хозяин?

Широкий рот не спеша перемалывал стебелек.

— Батрак не нужен, спрашиваю?

Мужик плюнул зеленцу под ноги Габрелюсу.

— Кота в мешке не покупаю.

Габрелюс заговаривал с другим мужиком, заговаривал с третьим, выбирая таких, что сидели пошире развалившись на санях. Потом остановился перед стариком, который, по-видимому, все уже распродал и неизвестно почему торчал, попыхивая люлькой и тупо глядя перед собой гноящимися глазами.

— Как базар, хозяин?

— Чего-чего? — приподнял тот женский платок, которым обвязал голову под заячьим треухом.

— Хорошо ли удалось продать?

— Продать? А чего это я продал?

Габрелюс растерялся — нарвался на бедняка, оказывается. Да вроде не похож.

— Мешки пустые; видать, зерно продали.

— Мешки? Зерно? Ну и что, если продал?

— Много выручил?

— А что?

— Хозяин… Я только хотел… Да с вами столковаться нельзя.

— Чего хотел? — Блеснули глаза старика, добродушно приоткрылся рот. — Говори, чего хотел!

— Да вы меня за прощелыгу считаете.

— Мало ли в Пренае прощелыг! Говори, раз уж пристал ко мне.

Габрелюс предложил себя в батраки. Недорого возьмет. Сколько хозяин даст — хватит.

— Сам-то откуда?

— Валуцкене из Алькснякемиса знаете?

— Такой не знаю, но про Алькснякемис слышал. Значит, Валуцкас будешь?

— Нет, я сын сестры Валуцкене. Габрелюс Йотаута.

— Так чего ты хочешь?

— Служить хочу.

— А почему у меня?

— Не знаю. Вы добрый человек.

Старик опять осклаблился, крякнул, зажал между колен кнутовище. Или сам он мешком трахнутый, подумал Габрелюс, или любитель над другими посмеяться.

— Хомут у лошади сполз, надень, — сказал старик.

Габрелюс ловко привел сбрую в порядок.

Старик хмыкнул, уставился на свои руки в толстых варежках. Габрелюс не стал отходить от саней.

— Бабу свою жду, — буркнул наконец старик, и Габрелюс понял: все будет хорошо.

Когда появилась женщина с горящими от мороза щеками, прямая и тоненькая, в полушубке, Габрелюс подумал: дочка старика. Но старик так яростно накинулся на нее, что не осталось сомнения — жена. И стал допрашивать: где была, что делала, кого встретила, с кем говорила, что сказала?..

— Я батрака нанял, — наконец-то вспомнил он.

— Это хорошо, — сказала женщина, бросив взгляд на Габрелюса.

— Что хорошо?

— Тебе самому будет легче.

— Там видно будет. Поехали!

На исходе следующего года, взяв жалованье деньгами и сунув под мышку узелок с рождественской свежениной, Габрелюс пешком проведал мать царского солдата Валуцкене и вручил ей все эти сокровища, хотя женщина и возражала, не хотела брать. Через неделю ушел обратно к своему хозяину Балнаносису, живущему в Лепалотасе, но сердце не чуяло, что угодит на похороны, — нашел старика на столе, обставленного со всех сторон восковыми свечами, под черным распятием.

Душа Габрелюса стремилась к Вардуве, в родной дом («Как далеко родимый дом…» — звучала в ушах песня). Ничего не знал ни об отце и матери, ни о брате и сестре. Еще из Вильнюса, правда, написал письмо, сообщил о себе. Прошел год, и до него долетели суровые слова отца: «Навлек ты позор на весь дом. Не сын ты мне, слышать о тебе не хочу…» Это были страшные слова. Тем страшнее, что все, о чем мечтал, ради чего пошел на этот шаг, оказалось недостижимым: двери школ были закрыты, старый художник, к которому отвел его приятель, отказал ему; остался дровяной склад, работа грузчика и сырой подвал на ночь. А сейчас — он хорошо знал — не на один год была отрезана дорога и к родным местам, и к Вильнюсу. Что же осталось-то? Доля батрака в этом чужом краю? Вечная служба? Чего ждать, на что надеяться? На проповеди ксендз огласил: литовские школы закрываются, читать и писать по-литовски запрещается… Вот тебе и свобода, к которой вы стремились, за которую многие головы сложили. Есть один бог и один царь. И одна Россия. Ни Жемайтии, ни Литвы. Но почему это тебя заботит? Оглядись вокруг, присмотрись к людям, которые работают не поднимая головы — пашут поле, сеют овес, косят луга, убирают рожь, опять пашут… детей рожают, растят их… И идут за своей судьбиной, до гробовой доски идут. А ты, значит, сотворен для другой жизни? Очухайся, Габрелюс, червь земной! Да и не все ли равно, где ты поддеваешь вилами навоз, где месишь грязь: над Вардувой или над Швянтупе. Обе речки похожи, обе широко разливаются весной. Ну да, конечно, там твое детство, каждый камень и дерево, каждая канавка и куст знакомы, а мед диких пчел имеет свой неповторимый вкус. Но ведь и здесь, в Лепалотасе, ты не чужак; быстро прижился, к месту пришелся, все поверили в твою историю: сирота, росший сызмальства у чужих; женщины сочувствовали тебе, жалели, а девушки на вечеринках поглядывали, выделяя тебя среди других, ловили тебя взглядами, потому что ты умел ладно поговорить и неслыханно в этих краях спеть песню. В прошлом году перед пасхой, когда белили избу, ты на почерневшей стене шутки ради махнул кистью туда-сюда и, отступив на шаг, сам рассмеялся.

— Иисусе, это же дьявол! — воскликнула молодая хозяйка. Ведро упало на пол, и она стояла посреди лужи, поглядывая то на Габрелюса, то на рогатого на стене. — Вот ты как! Иисусе, как на картинке, — дивилась женщина и тут же забеспокоилась: — Чтоб старик не увидел, замажь поскорее, Габрис. Чтоб он не увидел…

Радостным смехом Габрелюса полнилась изба.

За окном мелькнула голова старика Балнаносиса, хозяйка сама подскочила к стене и принялась мокрой тряпкой стирать черта.

Габрелюс все смеялся.

Старик зыркнул сердито:

— Резвитесь от безделья? Неделя страстей господних, а он… жеребец нехолощеный…

Хозяйка не удержалась, рассказала другим, и деревня вскоре заговорила о «картинках» Габрелюса. Многие парни теперь приставали: «Намалюй что-нибудь, Габрис», но он отнекивался, а когда однажды утром на дощатой стене гумна Юозаса Крувялиса нашли нарисованную девушку с коромыслом, все шли смотреть и говорили: «Затея батрака Балнаносиса, Габриса…» А Крувялис предупредил свою дочку: «Никак этот батрак в тебя втюрился, раз вокруг избы ошивается; смотри у меня, не связывайся…»

Конечно, его только веселые затеи занимали. Да и было это в прошлом году, давно уже.

Теперь, после смерти Балнаносиса, Габрелюс наслушался разговоров. Одни толковали: мигом выскочит замуж хозяйка, ведь хоть плачь нужна мужская рука; другие твердили: куда уж ей, дочка большая, зятя надо брать; третьи предсказывали: дождетесь еще такого, чего Лепалотас в жизни не видел… И еще говорили… Всякое болтали, и Габрелюс однажды обмолвился в разговоре с хозяйкой:

— Может, мне другое место поискать?

Хозяйка внимательно посмотрела на Габрелюса, словно увидев впервые.

— Я тебя выгоняю?

— А чего ждать, когда прогонишь.

— А если не прогоню…

Хозяйство было немалое, трубить приходилось крепко. Двум женщинам и ему одному — работы невпроворот. Правда, дочке хозяйкиной, Аделе, было только шестнадцать, но девчонка росла бойкая, работы не боялась, только молчунья была, будто немая. Иной раз слова из нее клещами не вытащишь, стоит и улыбается, а думает бог весть о чем. И мать мало с ней разговаривала — все больше со скотиной, с птицами или сама с собой, когда хлопотала по дому.

Вот так шли дни за днями, занялась весна, и Габрелюс с лошадьми вышел в поле. Утро было раннее. На лугах возле Швянтупе голосили чибисы, возле ольшаника цвела черемуха. Сосед Крувялис еще только поил лошадей возле колодца, а другой сосед, с другой стороны, Бальчюнас, застегивал ширинку за хлевом и глядел на Габрелюса, который уже ехал по вчерашней бороньбе. Габрелюс, первым вышедший сеять, по-детски радовался — уродятся яровые, крупное будет зерно. Сыпал ячмень щедрой рукой, шагал враскачку, откинув голову, подставив лицо теплому весеннему ветерку, и, кажется, всем своим видом говорил: как славно чувствовать под ногами землю, которую сам вспахал; как славно сеять зерно и ждать, пока оно взойдет да заколосится; как славно все, хоть и не на себя пашешь да сеешь, не на свое гумно хлеба свозишь, но ведь иначе ты не можешь: руки у тебя отсохли бы, коли работал бы не на совесть.