Чтение онлайн

Я хотел, чтобы ты поняла то, чего я тебе никогда не смогу сказать».

Папа! Папа!

Туве знает, что кричит во сне. Она видит этот сон все чаще; на чатах ее учили не бояться этого сна, а принять его как возможность научиться жить с тем, что произошло прошлым летом.

Над ней склонилась фигура человека в маске, а сама она лежит неподвижно.

Голоса мамы и папы близко и в то же время слишком далеко. К ней приближается женщина, у которой в голове мрак и зло, с намерением немедленно положить всему конец, с тем, чтобы потом все только началось.

Туве пыталась вместе со всеми другими понять женщину, желавшую ее смерти, проследить, откуда взялась ее злоба и ярость. И как только она почувствовала, что понимает, страх исчез, и она приняла этот сон.

Папа! Папа!

Папа придет, он вытащит ее из темноты вместе с мамой. В комнату хлынет свет. Стоит крику лишь сорваться с ее губ — и он прыжком преодолеет десять метров, разделяющих их кровати.

Он разбудит меня, спасет меня от моего страха.

Мама.

Во сне ты вместе со мной.

Ты ждешь.

Ты выглядишь так, будто тебе больно.

Чем я могу помочь тебе? Я вижу твои мучения, и, может быть, даже понимаю их. Или ты думаешь, что потеряла меня? Это поэтому ты от меня отвернулась?

Потому что ты сама для себя стала болью и страхом.

Карим Акбар выбирается из постели и нюхает воздух сырой, темной комнаты. Он чувствует только свой запах, других сейчас здесь нет. И сам этот дом, при всем рационализме своей архитектуры начала восьмидесятых, стал каким-то жалким, словно прокисшее вино. Худшее осталось здесь. Сырые стены и углы, на которые постоянно натыкаешься.

Карим хотел продать его, присмотреть квартиру в городе. Но не смог.

Жена ушла.

Сына нет.

Она живет в Мальмё со своим новым мужем. Познакомилась с ним на организованных ландстингом [52] курсах для социальных кураторов в Векшё. [53]

Шеф полиции думал, что убьет ее, когда она ему все рассказала. Но она оказалась умной, привела его в какой-то ресторан и предложила с ней пообедать. И уже потом Карим узнал, что она намерена сделать.

Нового мужа, чистокровного шведа и своего коллегу, она встретила два года назад.

И вот карьера Карима застопорилась.

Сегодня ему звонил хедхантер [54] из Гётеборга. Приглашал на работу в миграционную службу в Норрчёпинге. Карим мог стать там важной птицей, но он сомневается.

Хочу ли я брать на себя ответственность возвращать людей в ад на земле? Из меня сделают подставное лицо, чтобы тыкать моей эмигрантской физиономией в глаза журналистам, смущать их.

Однако пришло время что-то менять.

Взять хотя бы дело, с которым мы сейчас работаем.

Йерри Петерссон. Фогельшё. Гольдман.

Все это облеченные привилегиями люди, не сумевшие ужиться друг с другом посреди приевшегося им благополучия. «Хотя, быть может, — думает Карим, — насилие явилось откуда-то с другой стороны». Крестьяне-арендаторы? Кто знает, какую злобу они могли питать к домовладельцу. Разница в уровне жизни рано или поздно порождает насилие. Этому учит нас история.

Кто-то из упомянутых в завещании, если мы найдем такое? Все возможно.

Позор. Все это позор.

Согласно традициям его культуры, его жена совершила тягчайший из грехов и он должен предать ее смерти. Именно это и подсказывает ему инстинкт.

Прежде всего.

В этом он должен признаться самому себе. Но Карим вспоминает их последнее дело об убийстве во имя чести, брата и отца, лишивших жизни свою сестру и дочь. Что может быть отвратительнее?

«Я не так примитивен», — думает Карим.

Тогда он отступил. Расстался с ней в ресторане, дал ей уйти, забрать с собой мальчика. Он ни в чем ей не отказывал, отдал ей все, что она хотела за свою часть дома. Он был доволен собой. Воображал, что остался великодушным и щедрым и измена не сломила его.

Карим подходит к окну и видит, что дождь прекратился. Надолго ли?

Он кричит. Зовет жену, сына. Свою бывшую жену.

«Любовь, какая бы она ни была, всегда лучше одиночества», — думает Карим.

Ловиса Сегерберг не спит в своей постели в номере отеля «Дю Норд». Стены здесь такие тонкие, что, передвигаясь по комнате, она чувствует, как холодно и сыро на улице, и слышит, как пыхтит товарный поезд, проезжая мимо железнодорожной станции всего в нескольких сотнях метров отсюда.

Темно. И все же недостаточно для того, чтобы уснуть.

Линолеум на полу, тонкий матрас из «Икеа», только душ и никакой ванны. «Но большего мне не надо», — думает Ловиса. Около одиннадцати она говорила с Патриком. Он еще не спал, работал. Спросил ее о деле, которым она занимается, но у нее не было сил рассказывать. Она лишь призналась, что ей не хватает его, и сказала, что не знает, как долго еще пробудет в Линчёпинге.

Целую. Целую.

«Привет, любимая!» — и она ощутила его присутствие в комнате, совсем как в их первую ночь. Теплое, настоящее. Летом они поженятся, у них впереди долгая и волшебная совместная жизнь. Они не будут создавать друг другу проблем, как некоторые, например Малин Форс, если верить тому, что говорят о ней в участке. Сегодня от нее несло алкоголем, как от старой пьяницы. Однако, похоже, никому нет до этого дела, никто ничего не говорит и не предпринимает, во всяком случае. Хотя, что я знаю о том, что происходит за кулисами?

«Ну и команда!» — вспоминает Ловиса. Вальдемар — чокнутый и сексуально озабоченный, хотя в сущности безобидный. И Свен Шёман — начальник отдела, о каком можно только мечтать.

Она глядит в серый потолок и думает: «Патрик, где ты сейчас? Где ты пропадаешь, когда мы не вместе?»

Харри Мартинссон проснулся один.

За окнами его виллы все еще темно, а деревья и кустарники в саду похожи на обожженные доисторические скелеты.

Он делает глоток кофе и вспоминает Малин.

Последний год был для нее тяжелым.

Он думает, что должен держать ее под наблюдением, большего он, по-видимому, сделать не может. Разве дать ей жевательную резинку, чтобы приглушить запах, и не допускать ее за руль в нетрезвом виде. Он представляет ее в квартире, одну, с бутылкой текилы в руке.

«Может, мне надо поговорить со Свеном», — рассуждает Харри. Ему и раньше приходила в голову эта мысль, но Форс могла бы усмотреть в этом предательство. Подумала бы, что он следит за ней, ходит по пятам, и это навсегда разрушило бы их доверительные отношения.