Чтение онлайн

Н аталья… Дело было к январю,

а крыши, как в июне, протекали,

ф рамуги дребезжали по ночам,

и сердце не отыскивалось там,

г де все его наперебой искали.

А в русской церкви, что на рю Дарю,

к олокола звонили, и едва ли

о тец Варлам, томясь по снегирям,

з нать мог, что в это время в Зазеркалье

е ще мерзей, чем здесь, и снегирю

б ог посылает многая печали.

А знал бы – попенял большевикам:

« Я чай, на хлеб вы зиму променяли!»

Н у как сонет? Его тебе дарю.

Оставь меня! Вот только плащ накинь.

Другая нынче верховодит – Осень.

А душу, словно кожу шелуша,

отбросим – вот и новая душа,

даст бог, ее так скоро не износим.

И пусть земля, куда свой взор ни кинь,

нага и вроде стариковских десен

обуглена, – смотри, как хороша

чернь этих веток, меж которых просинь

едва сквозит и желтая полынь.

Сиротства флаг да будет трехполосен!

Туман ползет, рекой в лицо дыша.

Во имя утра, и дождя, и сосен

уйди, моя любимая. Аминь!

Как это объяснишь? Ведь стар как мир пейзаж:

Антониев форпост, храм, Конские ворота…

Ну разве что галдит чуть больше нищих сирот,

у торжища сойдясь, да царственнейший Ирод

на стенку лезет. Все, похоже, ждут чего-то.

Раздачи карточек? Спецпропусков на пляж?

О чем там ссорятся под смоквой два зелота?

Жара спадает. Ночь, контрастная, как Вийральт,

de facto отдает прохладу, что in toto

ей удалось скопить – но, впрочем, баш на баш, —

сама забрав тепло у этих тел, от пота

тускнеющих… Талант зарытый будет вырыт:

вон движется звезда – волхвы дойдут в два счета.

А что ж История? Ей выходить в тираж.

Ну вот мы и вместе, спасибо судьбе.

(Я сам по себе, ты сама по себе.)

Постель и расходы одни на двоих.

(Тебе ли до бед моих, столько своих.)

Кругом восторгаются: что за чета!

(Не тот стал, вздыхаешь? Ты тоже не та.)

Мы даже похожи с тобой, говорят.

(Что может быть горше, чем этот разлад?)

Какая любовь! Словно два голубка.

(Дай боже нам выбраться из тупика.)

Философия бабочки-однодневки,

о хрупкая стройность ее антиномий,

о эта выверенность баланса

жизни и смерти.

Стоит только выйти на Невский,

сразу становишься невесомей,

словно впервые тяжелый панцирь

скинул. Умерьте

восторг облегченья – вам жить осталось

полчаса, отведенные ночи

одной зарей до прихода новой

(цитирую вольно).

Пусть вас не тревожит страны отсталость,

долг невозвращенный и кто был зодчий

Исаакия – бабочкой в то окно вам

влететь довольно,

чтобы вдруг ощутить свою легкокрылость

и притягательность стосвечовой

лампочки, спрятанной абажуром,

как лепестками

яркий пестик, – и все открылось:

рискни, пожалуй, пыльцой парчовой,

один удар – и крылом ажурным

загасишь пламя.

После исключения из Союза писателей Ахматовой было выдано удостоверение, где в графе «профессия» значилось «жилец».

Облезлая железная кровать.

Протертое худое одеяло.

За дверью молча тишина стояла,

других гостей не время зазывать.

Свободна у окна сидеть впотьмах.

Спуститься вниз. Сварить картошку в миске.

Свободна превозмочь животный страх

и отстоять, как все, в очередях,

чтоб услыхать: «Без права переписки».

Жаль, из свободы шубу не сошьешь.

Но можно и в пальто. Пока втерпеж.

Вы только не звоните, и не надо

при людях заговаривать со мной,

и апельсинов или шоколада

вы мне не приносите, как больной.

Я умерла. Воспользовалась правом

определить свой собственный конец.

Поэт на этом свете не жилец.

А впрочем, трудно спорить с домуправом.

Взгляните, дщери Иерусалима!

Пусть я черна, пусть зноем я палима —

исполнена величия Сиона,

красива, как завесы Соломона.

– О, ты прекрасен, милый, ты прекрасен!

Уста твои любезны, взор твой ясен,

а поступью с бегущей серной схож ты.

Скажи, где будешь в полдень? где пасешь ты?

– О, ты прекрасна, милая, прекрасна!

Я пас в горах, тропа туда опасна.

Горят твои ланиты, смугло лице,

подобна ты летящей кобылице.

Тиха, прохладна роща возле мыса.

там крыша – кедры, стены – кипарисы.

Зима минула. Кончились дожди.

Прошла вдруг у смоковницы сонливость.

На небе солнце медлит – погляди,

в движениях сквозит неторопливость.

Что яблоня в кругу лесных сестер,

то милая моя среди подружек.

Цветы сбегают вниз по склонам гор.

Встань, голубица, и спускайся, ну же!

– Его все нет… Дай силы мне, вино…

О, как я от любви изнемогаю…

Вот милого шаги… он ждет давно…

Остаться дома, выйти ли – не знаю.

Там яства ждут, вино горит, как кровь,

и знамя надо мной – его любовь!

Искала ночью темной я на ложе

того, который мне всего дороже;

по городу, по улицам прошла,

на площадях искала – не нашла.

Куда же он ушел, не знали даже

начальники из предрассветной стражи.

Ах, где он, где, скажите не тая,

которого так ждет душа моя?

Вот одр его: блестят златые грани,

седалище из пурпуровой ткани,

стоит полсотни сильных вкруг одра,

разящий меч привешен у бедра.

Молю, ни звука, не тревожьте сон —

возлюбленный мой спит, царь Соломон!

И проходил Я мимо тебя и увидел тебя,

и вот, это было время твое, время любви.

На дивный лоб не положить ладонь,

волос не распустить, густых и длинных,

очей твоих не видеть голубиных,

губ не коснуться, жарких как огонь,

груди твоей, где серны – два сосца,

точеной шеи, что как столп Давидов, —

и часа не смогу, тоски не выдав,

тоски, давящей с тяжестью свинца.

Мед с молоком под языком твоим,

осанкою поспорить можешь с ланью,

струящихся одежд благоуханье

дурманит как курений сладкий дым.

Все время хмелем голова полна —

любовь твоя пьянит сильней вина.

Заснула я, а сердце сна лишилось.

Оно ли так стучит иль в двери стук?

Возлюбленный зовет… Ах нет, приснилось!

Мучителен неведенья недуг.

Сейчас бы спать в объятиях твоих,

приди, я от любви изнемогаю,

я скинула хитон и жду нагая,

и мирра с пальцев капает моих.

…Так это он был! Ждал и не дождался.

О, где теперь мне милого искать?

Здесь не был он? А вам он не встречался?

Не медли, Суламифь; бежать, бежать…

Скажи ему, коль встретишь, заклинаю,

что я в любовном пламени сгораю.