Чтение онлайн

Пройтись по полям —

как после разора:

с ботвой пополам

в них всякого сора.

Лес как расписной

и весь разномастный:

где сине-стальной,

где изжелта-красный.

И всюду изъян.

Подите отчистьте

и ржавый туман,

и ржавые листья.

Макушку печет,

но дует с исподу.

Теряется счет

капризам погоды.

И плюнув в сердцах

на зонды и сводки,

синоптик-казах

мочалит бородку.

Чистое искусство,

дымчатая Русь.

Наревусь от чувства

или надерусь!

Вернисаж в Манеже,

ретро в «Октябре».

То коллажи Леже,

то поп-арт Доре.

А в тот день на Плавте

я столкнулась с ним!

Этакий, представьте,

ангел, херр Рувим.

Был он мил чертовски,

юный ловелас,

в профиль – Айвазовский,

Мусоргский – анфас.

Театры, Третьяковка,

танцы… и везде

страстное, с ночевкой,

наше па-де-де.

Но и в миг экстаза

не могу забыть

Бунина рассказы,

«Быть или не быть…»

Светлым идеалам

я верна во всём:

уступила в Малом,

уступлю в Большом!

– Святой отец, мне, может быть,

врач был бы и полезней,

но я лишь вам могу открыть

секрет моей болезни.

Нас у мамаши семь детей —

шесть братьев и сестрица.

Как бы хворобою моей

им всем не заразиться.

Но я отвлекся. Мой рассказ

начать бы надо с места,

тому лет пять, как в первый раз

повздорил я с невестой.

Зайдя сказать ей пару слов

перед дорогой дальней,

я просидел до петухов

в ее уютной спальне.

«Дружок, – она мне, – ты б прилег,

соснул перед дорогой».

Я как вскочу и – наутек,

вверяя душу богу.

Нет мне покоя с того дня.

Как вспомню голос пылкий,

так моментально у меня

и задрожат поджилки.

Потом произошел конфуз

во время брачной ночи.

Был у меня наутро флюс

с кулак размером, отче.

А поутру меня жена,

большой скандал устроив,

прогнала вовсе, из окна

плеснув ведро помоев.

И так всегда – один конец,

одна и та же участь.

Черт побери, святой отец,

заела невезучесть!

Собой я парень недурен,

могли вы убедиться;

и я в девиц бывал влюблен,

как и в меня девицы.

Быть снисходительней чуть-чуть

я много раз просил их.

А страх мой… даже намекнуть

о нем я не был в силах.

Любая – знал я наперед —

пощечину мне влепит,

едва лишь снова подведет

меня проклятый трепет.

Твержу себе: не комплексуй,

Ты ж молод, не калека.

Но вдумайтесь: засунуть х…

в живого человека!

С утра пораньше в час назначенный

придя в сельпо, как в ЗАГС жених,

скупают красненькое вскладчину

и распивают на троих.

Потом братаются, целуются,

мордуются не по злобе

и разбредаются по улице

навстречу собственной судьбе.

Вышеописанная практика

влияет косвенным путем

на всю небесную галактику,

на быт же сельский – прямиком.

Влияние безоговорочно,

ведь не начать ни посевной,

ни косовицы, ни уборочной,

не выпив прежде по одной.

Чем как не пьянками разносными

всё держится: и урожай,

и наша жизнь, и зимы с вёснами,

и коммунизм, и вечный рай?

– Не люблю я тебя…

– И я без тебя не могу.

– …совсем…

– Правда?.. я тоже.

– Все фальшь, обман…

– Все хорошо, милый.

– Так дальше продолжаться не может…

– Да-да, надо чаще видеться!

– Меня раздражает твоя походка, то, как ты одеваешься,

красишься…

– Ты устал, тебе надо поменьше работать…

– …твои интонации…

– …не обращать внимания на разные мелочи…

– Замолчи!

– Вот видишь, запачкал пиджак… Ну ничего, отстираю.

– Ты ведь тоже устала… посмотри на себя…

– Какие у тебя чудесные глаза!

– Может, не будем эту неделю встречаться?

– Ну конечно, милый… ну конечно… Завтра… там же…

На Семеново подворье,

как условились, к шести

я пришел – а дальше к морю

нам уж было по пути.

Дед Семен – мужик что надо,

Есть в нем сила и сейчас,

только малость глуховатый

и кривой на правый глаз.

Хлеб, приманку, якорь, снасти

в лодку бросив, в кожуха

влезли. Дед сказал на счастье:

«Ну, пора. Ловись уха».

И на весла я налегши,

только слышал – хлюп да хлюп,

а Семен: «Да ты полегше

и на пуп тяни, на пуп…»

лодка быстро шла, и деда

пару раз волной обдав,

через полчаса я где-то

осознал, что дед был прав.

Тут как раз шабаш – стоянка,

посидеть бы по-людски,

но уже на дне приманка,

и наживлены крючки.

Тишь да гладь,

рябит от блеска,

припекает – красота!

И натянутая леска

тонко трется о борта.

…Час прошел. Другой проходит.

Я от солнца уж ослеп.

А «уха» крючки обходит

и обгладывает хлеб.

Дед, не тратя лишних корок

и, пожалуй, лишних слов,

подсекает красноперок

и в садок кладет улов.

Сыпанул еще приманку,

выдал крепкий анекдот,

помочился наспех в банку,

глядь – уже опять клюет!

Ах ты, думаю, зараза,

рыб моих с крючков снимать…

Чтоб на оба, одноглазый,

окривел ты, твою мать!

…Пять часов болтались в лодке,

а когда пошел шестой,

«Пересохло, – слышу, – в глотке».

Якорь выбрали. Домой!

Вот и берег. Вмиг управясь

с дедовым хозяйством, я

так был суше рад, что зависть

не тревожила меня.

А когда прощались, глухо

буркнул дед, крутя махру:

«Жду в обед. Моя старуха

варит славную уху».

Под выхлопной трубой

мы встретились с тобой.

Как ароматно плавилась резина!

И от любви, мой друг,

я задохнулся вдруг…

А впрочем, может быть, что от бензина.

Осенний разговор:

грибы, варенье…

Богинь суровых Ор

благоволенье.

Еще глядит тайком

на вереск лето

оранжевым глазком

из бересклета,

но сахаром ранет

пересыпают,

и мух в помине нет —

пересыпают.

Не платья ль, подожди,

вы там надели?

Ох, зарядят дожди

на две недели!

С природы слой румян

сойдет в два пальца;

я сяду за роман,

а ты – за пяльцы.

Во всем царит давно

притворство. Словом,

одно нам и дано —

жонглерство словом.

Я в мир литературы не входил,

скорее вышел из литературы:

я чем-то на кого-то походил,

знал как свои чужие партитуры.

В Онегине себя я узнавал,

горел с Иваном в пламени бесовском,

захлестывал меня девятый вал,

еще не сотворенный Айвазовским.

Я отдал шестьдесят шестой сонет,

княжну топил с моей подсказки Стенька.

Я дважды изобрел велосипед

и открывал Америку частенько.

Мне подошли Толстого сапоги б,

своим считаю лабиринт Дедалов.

Не то я сам в Качалове погиб,

не то во мне, увы, погиб Качалов.

О, как до дня желанного дожить

(минуты мне покажутся веками),

чтоб мог я Дездемону задушить

натруженными этими руками!

Меня, как Блока, мучила тоска

и, как Печорина, снедала скука,

с Олешей я писал «Три толстяка»,

а нынче даже съеден. Вместо Кука.

Однажды лебедь раком щуку…

в тенистой заводи пруда.

Металась щука, но – ни звука!

Бурлила, пенилась вода.

Июль на выдохе. Парило.

Дымился на полях навоз.

Мужик косил траву вполсилы.

На бережку стоял уныло

покинутый возницей воз.

Ночь коротка. И снова брезжит

парной, как молоко, рассвет.

Чу! Слышится зубовный скрежет,

плеск крыльев и любовный бред.

Вконец заезженная птицей,

чуть дышит щука, ткнувшись в плес.

Кричит петух. Встает станица.

Стада к пруду идут напиться.

Все так же неподвижен воз.

А там задуло, закружило —

октябрь откуда ни возьмись.

Парком клубится воздух стылый,

и дым перстом уходит ввысь.

…Во время родов сдохла щука.

Подался лебедь во Вьетнам.

В станице после жатвы скука.

А воз… Куда он делся? ну-ка,

взгляни… А воз и ныне там.

Пора судить за шутки.

Пурген крепит желудок.

Даешь собачьи будки

из милицейских будок!

Сажал ли Зевс аллеи

для будущей свекрови?

Жить стало веселее,

а умирать хреновей.

Стравинский – композитор.

Валерий Чкалов – летчик.

Не выпить водки литр,

не съев грибков пяточек.

Крот носом землю роет.

Рай с адом однолетки.

Грозит сперматозоид

дойти до яйцеклетки.

Пять дней сидел на сыре

и отсидел конечность.

Я к вам приду в четыре

плюс-минус бесконечность.

Вот и открыли у нас лабаз

на паях с африканской страной.

И попер народ из народных масс,

и накрыло волну волной.

Из-за голенища достал перо

инженер человеческих душ.

Горит синим пламенем ГОЭЛРО,

освещая сибирскую глушь.

Там кот ученый, грядущий хам,

по науке лущит горох.

За оставленный богом мой русский храм

помолись, мой еврейский бог.