Чтение онлайн

— Они, помнится, у вас недолго жили?

— Недолго. Года четыре. Может, и того меньше. А Ивашовы — божья воля — там и косточки свои сложили. Помню, я маленький еще был, бабушка мне их могилки показывала и говорила, что люди они были смирные, обходительные. Здоровались с каждым об ручку — хоть мужик, хоть купец, хоть поп. И еще — это уж от других слышал — де жена-то у Ивашова тоже из Расеи, как у нас говорят, и когда к нам под Урал привезли ее, бедняжка и затосковала, стала гаснуть, ровно свечка. А он после нее и году не прожил. Следом. Царство им небесное.

— Уж ты извини, Семен Григорьевич, я все с вопросами. А люди ваши, народ, сказать, знают, за что пострадали декабристы?

Огородов раздумчиво взялся за подбородок и с ответом замешкался, а в это время в комнату постучала и вошла Зина. Егор Егорыч уступил ей свой стул, а сам пересел на кровать. Зина узкими и гнутыми ладошками пригладила свои волосы, и без того хорошо причесанные по ушам, переглянулась с Егором Егорычем, спросила одними глазами: не помешала ли.

— В самый раз, — отозвался он на ее взгляд. — Ты вот послушай, Зиночка, не наш, не рязанский или тамбовский, а сам самородок сибиряк. Так вот о народе-то я спрашиваю, Семен Григорьевич, — напомнил Страхов.

— Народ что, Егор Егорыч, у него свои заботы, а знать знают: шли против царя. Да ведь мы, сибиряки, сплошь и рядом сами от беглых да каторжных и с ссыльными завсе просто: обогреем, не спрашивая, не вызнавая, накормим, а в остальном — дело божье. Так же небось старики наши и декабристов приняли. Страдальцы — свои люди. Я, может, кое-что и поболе других знаю. В нашей избе, как помню себя, всегда жили ссыльные. Дом наш большой, крестовый, а где девять едоков, прокормится и десятый.

— А мы знаем сибиряков суровыми, — как-то определенно сказала Зина и смутилась, смягчила свои слова вопросом: — Правда это, Семен Григорьевич, будто холодные вы, студеные, сибиряки?

— Наверно, правда, Зинаида Васильевна, живем в снегах, в лесах. Однако и не как в городе, замков не держим: все отперто. Есть нужда — заходи: поешь, согрейся. Тепло ковшом не черпают. Такая наша поговорочка.

— А у нас, стыдно сказать, — Зина вся встрепенулась, большие глаза ее вспыхнули. — А у нас все на замках да на запорах, железные ставни придуманы. Сторожа. Возьму вот да уеду в Сибирь. На волю. Как вы думаете, пустят меня в Сибирь?

— Туда всем дорога открыта. Разве оттуда поуже будет. Да опять же для кого как. Только ведь красивые за счастьем не бегают, оно само их находит. Зачем вам в Сибирь-то, Зинаида Васильевна?

— Хм, Сибирь, — хмыкнул вдруг Страхов и жестко положил свою трубку в пепельницу; Зина, хотевшая сказать что-то, осеклась и с покорной лаской стала глядеть на него. — Имей в виду, Семен Григорьевич, Зиночка у нас романтик. Расскажи ей об Аляске — она и туда запросится.

— Егор, миленький, да при чем здесь романтика. Воли хочется, свежего воздуха. Дела. Ведь нечем же дышать. Нечем.

— Сибирь сама задыхается в неволе, а тебе дался свежий воздух. Нету его в России. От моря до моря нету.

— По-моему, это самые правильные слова, — взял сторону Страхова Огородов. — И здешних гнетет горе, да наших все-таки вдвое. Ведь у нас одна зима — без малого восемь месяцев. Не успеешь отсеяться — глядь, кукушка уже откричала, а там и Илья-пророк на пороге: милости просим, зазимки. Нет, Зинаида Васильевна, что ни скажи, ваше житье помягче.

— Да ведь у вас живут же люди-то? Живут.

— Куда деться, Зинаида Васильевна.

— И вечная нужда в грамотных? Вот я и стану учить ваших детишек. Плохо разве. Я слышала от Егора, вы увольняетесь. И возьмите меня с собой. Возьмете?

Огородов с возрастающим изумлением слушал Зину и понимал, что она не шутит, что говорит она свое передуманное, и потому не мог сразу определить своего отношения к ней. Да и просьба ее была столь необычна, что он не нашелся с ответом. А Зина, взволнованная своим намерением, вся зарделась, большие глаза ее потемнели в строгой и упрямой решительности. Не ждал, видимо, от Зины такого напора и Егор Егорыч, однако сказал с прежней усмешкой:

— Ну, привезет он тебя, а у него там невеста. Каково ему?

— Да я, положим, невестой пока не обзавелся, — известил Огородов и вдруг хватился, что не надо бы поддерживать этого разговора. Крупные уши его, торчком поставленные к черепу, красно набухли, предательским жаром взялось все лицо. Зина тотчас подметила перемену в госте, волнуясь все больше, поднялась со стула и, встав к кафельной печке, заложила руки за спину. Статная, она вся дышала молодой женской прелестью и силой. И Огородов ни о чем больше не мог думать, любуясь ею и боясь глядеть на нее.

— Вот видите, — сказала она с вызовом, — что бы я ни задумала, куда бы я ни ткнулась, всюду мне напоминают, что я юбка. Юбка, слышите, Семен Григорьевич?

«Боже мой, даст же господь такое», — жил своей восторженной мыслью Огородов и совсем не понимал, что говорила Зина, обращаясь к нему. А Егор Егорыч, взяв со стола банку с табаком, стал набивать трубку, морща свои губы в улыбке: он-то знал, на чем споткнулся солдат.

— Лапушка, Зинаида Васильевна, — не раскурив трубки и постукивая обсосанным чубуком по ногтям, мягко заговорил он. — Лапушка, я боюсь, что мы уйдем от главного. И все-таки скажу. Однако скажу, чтобы ты не расстраивалась из-за юбки-то. Любое историческое событие не вызреет окончательно и не тронется с места, пока в нем не займут надлежащего места женщины. Если масса мужчин, собранная воедино, затевает и делает какое-то дело, то это может быть армия, бунт — власть просто называет их ордой, бандой или сбродом и соответственно обходится с ними. Но масса, разбавленная женщинами, которые непременно ведут за собой детей, — это уже народ. Все окрашено иными цветами. Иди бы к Зимнему девятого января одни мужчины — бей, стреляй, пори безнаказанно. Но там были женщины, и стреляли солдаты уже в народ. Потому и отозвалась на это событие гневом и возмущением вся Россия. Да только ли Россия!

Егор Егорыч опять сморщил губы в улыбке и не торопясь стал раскуривать трубку, утягивая огонек спички в табак и пыхая дымом. Он знал, что Зина покорена его словами, и не спешил с прерванным разговором, долго устраивал в пепельнице сгоревшую спичку, потирал пальцы, истомленно и сладко затягивался.

— А ведь и это правда, Егор Егорыч, — запоздало, но с живостью согласился Огородов. — Все держится на хозяйке, судить по-нашему. Мужик из дома — полдома, баба из дома — считай, весь дом.

— Задобрили, нечего сказать, — повеселела и Зина, перекинула свою косу через плечо на грудь. — Придется, видимо, браться за свое дело. Чай-то вы пить думаете?

— Хоть сейчас» — вызвался Егор Егорыч. — И пойдем гуда, в гостиную. А то я надымил тут — хоть топор вешай.

— Минут через пять — десять милости прошу. — Зина одной головкой поклонилась Огородову, а на Страхова даже не поглядела, но ямочки в углах ее губ были для него. Она вышла легко, но твердо ставя ногу на пятку. Огородов после ее башмаков невольно поглядел на свою огромную обуину и подобрал ноги под кресло.

— Видишь ли, Семен Григорьевич, — начал Страхов, раздумчиво прикрыв свои глаза белесыми ресницами. — После событий девятого января в стране все пошло вверх ногами. И это только начало. Все будет опрокинуто, все — сверху донизу. И даже там, у вас в Сибири, мужик заворочался, как медведь в мартовской берлоге. Словом, пришел конец старому житью. Во всем намечаются перемены, да только ведь сами по себе они не придут. Вот ты сам говорил, что община связала вас на земле по рукам и ногам. Ломать ее надо или не надо, как по-твоему.