Чтение онлайн

— Вот именно. Именно народ. Мы, к сожалению, совсем не знаем народа нашего. А вы славный, Семен Григорьевич. И еще славней, если останетесь. При вашей-то натуре вас через год и рукой не достать Давайте я вас провожу. Можно?

Все поднялись. Только осталась сидеть Клавдия Марковна, виновато глядя на молодежь, находя, что застолье разрушено ею.

— Мало совсем посидели. Что уж так-то. Гость наш и чаю толком не попил.

Огородов поклонился ей, а она подала ему свою сухую руку, не разгибая ее в локте, не удаляя от себя, в чем и выразила свое душевное расположение к гостю.

Зина пошла переодеться в свою комнату.

На крыльце Егор Егорыч совсем по-свойски обнял Огородова за плечи и, обдав его близким, крепко прокуренным дыханием, сказал как о деле решенном:

— При мастерской, небось знаешь, у глухих ворот за башней домик. Ну-ну, деревянный, с резьбой по карнизу. Так вот в нем у бабки кровать освободилась — уехал домой такой же, как ты, вольнонаемный горюн. Я скажу, чтобы она придержала для тебя местечко.

— Да ведь мои, Егор Егорыч, домашние, ждут к страде. Вот и рвись теперь на части. Право, не знаю.

— Ты меня слушай. Такое больше не повторится.

— Да уж где, это само собой.

На крыльцо, не закрыв дверь, вышла Зина в белом шерстяном платке на плечах. Свет лампы из коридора ярко отразился от платка и залил лицо Страхова белым холодным огнем, и жесткое, непреклонное опять мелькнуло в его глазах.

— В нашей среде, Семен Григорьевич, ты не будешь ни лишним, ни одиноким и не пожалеешь, в конце концов, что остался. Да ведь и другое не забывай: подкопишь копейку — все не с пустым карманом домой явишься. Вот тебе и оправдание перед братьями. Бывай здоров. — Страхов тряхнул руку Огородова, а Зина совсем знакомо взяла его под локоть и примерилась своим покатым под платком плечом к высокому плечу Огородова.

Егор Егорыч, пяткой нащупывая порог и прикрывая дверь, весело предупредил:

— Зиночка, ты гляди, не опоздать бы ему. А то заговоришь, я знаю.

— Все как-то скоро, неожиданно, — легко вздохнул Огородов. — Да уж видит бог, так надо.

— Вот именно, — согласилась Зина и, округлив губы, окая, весело передразнила Огородова: — И сказал бог: хорошо.

А на дворе в текучей мгле сумерек прозревают близкие белые ночи. Они еще на подступах, но все уже объято предчувствием удивления и перемен. Еще недавно своим чередом склонялись дни и приходила ночь с темнотою, звездами, тяжелой сыростью на исходе и остывшими камнями у набережной Невы. И вдруг подкрались бесконечные, сквозные вечера: солнце уже давным-давно село, давно выгорел закат, но свет его неугасимо тлеет и мало-помалу с загадочным упрямством подтекает под северный небосклон, начинает прозревать, подниматься выше, выше, и в трепетных потоках его вспыхивает и так ярко горит Марс, будто его раздувают. И все, что ни обращено в эту бессонную сторону, явно встревожено слепым неурочным светом, все таит чуткую настороженность. А другая половина неба темна и непроглядна — там ночь, и потому двоится на белое и черное весь сумеречный мир: дома, деревья, заборы, даже столбы и перила моста — все с одного боку подсвечено, вроде присыпано ложным серебром, а с другого — сердитые потемки, которые тоже замыслены не для сна.

Был тихий затянувшийся вечер. Сырой светлый воздух дышал запахами молодых, свежих трав и теплой корой старинных лип. Субботние улицы были полны веселым гуляющим народом. В особняках распахнуты окна. За белыми шторами огонь и шумная беседа. В домах поменьше сумерничают, не вздувая огня, но окна тоже настежь. Из парка наплывает духовая музыка, и в красивых, опадающих звуках слышатся вечерние раздумья вальса.

— А вы приумолкли, Зинаида Васильевна. Что так? Может, вам вернуться?

— Да нет. Со мной бывает. И вообще я скучная. Меланхолик. И этот вальс… Знаете, как он называется?

— Откуда же мне знать, Зинаида Васильевна, — отозвался Огородов, думая о чем-то своем. И Зине понравилась его задумчивость, так совпавшая с ее настроением.

— Вальс «Оборванные струны». Только подумать, какая трагедия, и всего в двух словах. И опять скоро белые ночи. Всегда чего-то ждешь от них. Мне всегда казалось, что именно они переменят всю мою жизнь. А они приходят, уходят, и нет им до нас никакого дела. Вот и думаешь, зачем же все это великолепие. Зачем? Что-то томит, тревожит, зовет, а мы не можем понять. Я знаю, что в этих немеркнущих зорях есть свой смысл, своя большая мудрость, а мы на все смотрим с одним телячьим восторгом: ах как красиво. Ну не пошлость ли это? Может, за эту пошлость господь не дал нам разумения. И все равно всякий раз считаю себя жестоко обманутой. С белыми ночами я не нахожу себе места, кусаю ногти… Словом, извини те. Извините меня, Семен Григорьевич. Расфилософствовалась. А вообще не люблю, знаете, умствующих девиц.

Огородов не все понял, что говорила Зина, но хорошо почувствовал ее смятенность и в тон ей сказал:

— Да и я тоже. Знаете, я никак не привыкну. Когда я служил на батарее, был у нас ящичный, вологодский один, он спать не мог в эти ночи. Бывало, все курит, курит. Мы даже боялись за него.

Они подходили к последнему перед площадью угловому дому, когда из ворот его выбежала тоненькая, на длинных ногах, девчонка в беленьком платьице, с двумя косичками по сторонам и потным, разгоряченным лицом. Спрятавшись за каменный столб, она ладонями захватила свои жаркие щеки и, давясь радостной одышкой, замерла. А следом выскочил тоже длинный и нескладный кадетик, в расстегнутом мундирчике, тоже возбужденный и запыхавшийся. Он знал, что она стоит за столбом, но пролетел мимо и, сияющий, бегом воротился во двор, где она уже брякала по чему-то железному палочкой-застучалочкой.

«Славный-то какой, — похвально подумала Зина о кадетике, но рассудила иначе: — А потом превратится в черствого болвана, заберет себе в голову, что рожден переделать мир, и мучить ее станет. Да бог знает, о чем это я. А все одно и одно, на кого ни гляну, а думаю о себе только…»

— Семен Григорьевич, а вы думали когда-нибудь о смысле жизни? Да, да, я понимаю, вам не до того, но все-таки… Ах боже мой, это вечный и неразрешимый вопрос, — тогда зачем же дано нам спрашивать и искать? И в самом деле, для какой же святой цели родится человек? Зачем? И мука мученическая камнем давит на сердце, оттого что нету тебе ответа ни в начале, ни в итоге жизни. Ведь нету же!

Семен Григорьевич с нескрываемым изумлением глядел на Зину, даже чуточку отстранился от нее, а она, поняв его удивление, опять улыбнулась своей прежней повинной улыбкой:

— Скучный я человек, Семен Григорьевич. Да и все мы тут такие кислые, вконец испорченные. Куда ни глянешь, везде жизнь, весна, радость света, а нам все мало. Я вот, признаюсь, поглядела на этого веселого кадетика и всем сердцем поняла его счастье, а подумала о нем дурно.

— Но это вы напрасно, Зинаида Васильевна, насчет скуки-то. Жизнь, она ума требует, и, хочешь не хочешь, приходится думать. Как, скажем, сделать то или другое, чтобы и себе и людям было легче, лучше. Ищешь, ищешь да иногда и наткнешься. Радость-то какая! А я вас вот и не искал вовсе, а судьба привела познакомиться. Вот вам и смысл, потому что мне хорошо с вами. И Егор Егорыч тоже, я мало еще знаю его, а он для меня как светлый день. Дома у нас мир, община, староста — шагу без них не ступи, здесь унтер да фельдфебель — так вот и в года я взошел через чужой ум, будто всю жизнь прожил в доме с заколоченными окнами. А Егор Егорыч увидел меня да и говорит: поживи, солдатик, без испуга, своим рассудком, погляди на белый свет, и, знаете, будто доску отодрал от моего окошка. Нет, что ни скажи, а смысл есть. Теперь, видать, конца службы дождался, и вся душа по домашней каторге слезами исходит, а Егора Егорыча послушаюсь, останусь. К вам, коли хозяевам не в тягость, заглядывать буду. Словом, поживу при открытых-то окнах, может, потом другим помогу осветиться. А день нынешний, Зинаида Васильевна, для меня как первопрестольный праздник.

— Спасибо на добром слове, Семен Григорьевич. Однако человек вы, скажу вам, цельный, потому как идете от жизни, и мы еще будем учиться у вас. Да, да. С наших окон тоже не все доски содраны. А теперь мне, пожалуй, пора, — Зина по-женски неловко подала Огородову тонкую, легкую руку. Он бережно взял ее в свою широкую ладонь, охваченный радостью и волнением.

— В следующую субботу, Семен Григорьевич, ждем вас. Приходите. Если и Егора не будет. Слышите? Егор часто отлучается, и порой надолго, а вы все равно приходите.

— Одно ваше слово, Зинаида Васильевна.

Она подвернула углы платка под локти и с доброй улыбкой, будто уже имела право заботиться о нем, повторила:

— Бегите-ка, а то, чего доброго…

И Семен Григорьевич, приятно удивленный ее доверчивой простотой, хотел и не знал, как выразить ей свою признательность, — так и ушел, не сказав больше ни слова.

На широком каменном крыльце казармы последние солдаты, уже в нательных рубахах, спешно докуривали цигарки и, бросив их в деревянное корыто с водой, влетали в высокую открытую дверь, на пороге которой уже стоял злой пьяноватый унтер и грозил каждому деревянной закладкой. Пропустил и Огородова, но, захлопнув за ним дверь, пригрозил: