Чтение онлайн

Выждав, когда отойдет Петр, староста прислонился поясницей к накладке телеги и, блуждая своим единственным глазом где-то поверху, сказал:

— Мы, Семен Григорьевич, по вашей просьбе держали совет со стариками, и не выходит вам надела к одному месту.

— Ведь три десятины у нас, Иван Селиваныч. Как, по-вашему, много это или мало?

— Глядя по едокам.

— Я вообще о десятине. Велика ли она, по-вашему?

Староста наконец понял вопрос Огородова, но с ответом помешкал, как всегда сторонился взгляда собеседника, страдая за свой изъян:

— Десятина, Семен Григорьевич, опять же в каких руках. В добрых — прибылая, в худых — сама еле держится. А вот твой брательник, начистоту ежели, справно ведет землю. Что есть, то есть. Его наряжать не приходится. К другому ведь ходишь да ходишь — прямо-таки надоест. Выезжай, выезжай… Выезжай, черт тебя подери, сроки упустишь: земля перестоит, ничем не наверстаешь. В конце концов, так оно и выйдет. А окладной лист на все общество — вот и раскладывай потом. С лентяя, черта ты с него возьмешь, и приходится работного мужика напрягать, чтобы отчитаться по оброчным податям. Ведь он хоть и неработь, а со всей своей семьей положен в оклад. У нас таких, немочных, нынче семей восемь. На двести сорок дворов не так много, но все равно кому охота тянуть чужую лямку. А общество — на меня: староста-де распустил, не достигнет у мирян послушания. А ты вот поживешь — увидишь, как, напримерно, ведет свое хозяйство твой соседушко Кирька Недоедыш. Уж мы хотели его выслать по приговору мира — власти не дозволяют. Воздействуйте-де сами. И то сказать: шестеро у него мал мала меньше. И пороли, и в ногах у мира валялся — неймется. Сейчас праздники кончились, пора бы в поле, а он ослабнул от запоя. Не могу-де, надорвался на работе. Вот как с ним? А ведь под ним четыре надела ходит. Вот тебе и десятина. И земля, считай, яловая, и семью его содержи, да и недоимки за него плати. Ну как тут, Семен Григорьевич? Ты человек новый, грамотный — рассуди. У нас и свои есть такие, хоть сейчас готовы уйти из общества. Только дай им землю к одному месту. Вы с Петром уйдете, другие, глядя на вас, а кто подопрет общество? Вдовы, сироты, старики — на кого их? Живем пока, слава богу. Вот от переделов опять отбились. Значит, уласкивай свои загончики и живи. А мутить мужиков против общества я бы вам не указывал.

— Но ведь, Иван Селиваныч, надо же открыть глаза людям на эту самую заединщину.

— Пока не к чему, Семен Григорьевич, — с явным повелением сказал староста и, пожалуй, первый раз, но твердо поглядел на Огородова своим единственным и потому упорным глазом.

На крыльцо вышел ссыльный постоялец Исай Сысоич Люстров, гололобый, розовый и взлохмаченный со сна, в том же не сходящемся на животе синем жилете, в тех же мягких брюках со штрипками и тех же новых лаптях на босу ногу. Он важно, не глядя по сторонам, прошествовал мимо, направляясь за сарай.

— Здравствуйте, Исай Сысоич, — поклонился вслед ему староста.

— Здравствуй, здравствуй, — отозвался Люстров и, не повернувшись, с высоко поднятой головой скрылся за постройками.

— Гордый больно Исай Сысоич-то. Не знай, как и подойти к нему. Не любит начальство. С вами-то как?

— Да ведь мы с Петей день-деньской в работе. Уезжаем — он спит и приезжаем — спит.

— А уж умный-то, должно быть. Весной земли на гарях надо было вымерять, всем обществом звали — не пошел. Теперь вот еще, Семен Григорьевич, накидка вашему двору за общество — шесть рублей. Режут нас без ножа недоимки. Уж вы скажите Петру, чтобы принес. Пятница — крайний срок.

— Это уж вы, Иван Селиванович, сами с Петей. Я в эти дела пока не вхож.

Мимо и, опять глядя вперед только, с важностью прошел Люстров и, сделав несколько приседаний на мостках, поднялся на крыльцо, помахал руками, делая вдохи.

Петр стоял в углу двора у колодца и вроде с кем-то разговаривал. Староста позвал его и, поклонившись Семену Григорьевичу, пошел со двора. Петр направился за ним.

Дворы Кирьяна Недоедыша и Огородова были разделены постройками, а в конце — высоким забором, рубленным в паз. В самом углу забор был как бы разорван колодцем, вырытым в свое время прямо на меже, чтобы им могли пользоваться оба хозяина.

Семен Григорьевич вывел из конюшни старую кобылу и повел ее поить. У колодца, по ту сторону, с пустым ведром стоял Кирьян Недоедышев, мужик лет сорока с небольшим, сухоплечий, со слабыми руками и испитым лицом. Семен уже не первый раз видит Кирьяна и все никак не может поверить, что видит того самого здоровяка Кирьку, который крестился двухпудовкой. «Да что с тобой?» — прочитал в глазах Огородова Кирьян и смутился.

— Не узнал ты меня, соседушка? — улыбнулся робко и извинительно за свою обхудалость. — А ты, Сеня, гляжу, сразу и за хозяйство.

— Надо, Кирьян. Весна не ждет.

— Нет, не ждет. А я вот, вишь, оскудился. — Кирьян поставил ведро и подошел ближе. — Годы мои, Сеня, какие бы еще годы, а огонь вот жгет меня. Мы запрошлым летом столбы воротные у Ивана Селивана ставили, а я возьми-ко с дуру-то да один занеси комель. Эх, сила есть, ума не надо. И так у меня, скажи, в тою же пору тепло исделалось под ложечкой. И вот тепло да тепло, тепло да тепло, и пошел на истек. Кто увидит, не признает: Кирьян, да не тот. Не тот и есть.

Семен Григорьевич между тем поднял черпугу воды, вылил в деревянную колоду, пустил кобылу к воде. Кирьян понял, что соседу не до разговоров — солнышко на горе, — закруглился:

— Поговорить бы мне с тобой, Сеня. Уж вот бы поговорить. Забегай вечерком. Соседи недальние вроде.

Огородовы держали три десятины: одна ходила в аренде, а две другие были разбросаны на восьми полосах. Самая дальняя нарезка считалась у смолокурен, на той стороне Сухого лога. Земля молодая, еще на памяти стариков взятая из-под лесных гарей, первые годы после пожогов хорошо родила рожь, но постепенно вытощала, без навоза заклекла, опаршивела, с перелогов грянули по ней, как напасть, осот, жабрей, татарник с нелюдимым хвощом-захребетником. Петр прошлой осенью так испугался своего надела, что даже не стал пахать его, жалея и без того слабую кобылу.

Семен в последний день пасхи сходил к смолокурням, нашел полузаброшенный нарез и все-таки решил поднять его под пар. Полоска привлекла тем, что лежала на южном скате небольшого холма и была защищена от ветров еловым перелеском. Кроме того, землица вниз по скату шла с натеком чернозема, чего не было на соседних полосах. Выходило, что бросать надел было неразумно.

— Конечно, поле дальнее, — говорил он, вернувшись домой, — хоть как, не с руки: на возу за день много пять-шесть телег увезешь, разве столько туда надо.

— Так и я так рассудил, Сеня, — вскинулся Петр. — Убийство, а не пашня. Даже добрые мужики отступились.

— И все-таки не к делу запускать землицу, — сказала с порога кухни мать и, поглядев на свои замученные руки, так как сеяла муку, сконфузилась: кроме сыновей за столом сидел и постоялец. — У добрых мужиков-то, Петя, хорошей землицы под самой деревней запахано до бровей. Вот и нашу ближнюю десятину прибрали.

— Кому она сдана? — спросил Семен.

Мать, не показываясь больше в дверях, отвечала с кухни:

— Сдана. Петя вон знает. У нас много охочих-то до сладкого пирога. Народец.

Петру хотелось выговориться, чтобы оправдать себя, — ведь выходило так, будто он виноват и за смолокурни, и за сданную в аренду, близкую ухоженную десятину, но в семье было принято не перебивать старших, и он молчал, пока говорила мать.

— Кому она сдана? — переспросил Семен.

— Так он что молчит-то? Петя, ты что умолк?

— Да что, коли так все. После раздела нам с мамой одни углы остались. И на том спасибо, крыша над головой. Тут мужики: давай пособим. Иван Селиван взял полосу да Зотей Кошкин. Иван Селиван кобылу дал, а с Зотеем все как-то чудно вышло: муки он давал да овса, а я же еще и отрабатывал у него.