Чтение онлайн

Хвост Возлюбленной, мерцающий зелёным и золотым, мерно покачивался из стороны в сторону. Фарис-Энт смотрел на бархатистые травинки, прораставшие сквозь её тело. Бархатистые, конечно, только на вид: ни разу в жизни он не дерзнул дотронуться до Возлюбленной… Древесные драконы так сливаются с лесом, что в старости и впрямь образуют с ним одно целое; к этому состоянию уже близок старейшина — плотно обросший корой дед Йарлионн и предок всех её крылатых собратьев в лесу Эсаллар. А потом становятся его частью. Не умирают, а растворяются в вечной зелени, прелом воздухе, прохладе таинственных теней.

Фарис-Энт не хотел думать о том дне, когда то же самое ждёт Возлюбленную. Наверное, это случится спустя много веков после его собственной смерти. Наверное — и слава Порядку.

— Ты не знаешь, порочен ли отец Уны… Несмотря на то, что он, говорят, чуть не помог тауриллиан? Поступи он так, все мы сейчас были бы их рабами. Даже… Даже вы.

Возлюбленная не то чихнула, не то смешливо фыркнула — над головой Фариса закачались ветви; он спрятал улыбку.

ТРУДНО ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЯ РАБЫНЕЙ… НО ОН НЕ ПОМОГ ИМ, ФАРИС. НУЖНО ОЦЕНИВАТЬ ИТОГ СОБЫТИЯ, А НЕ ПРИВЕДШИЕ К НЕМУ КОЛЕБАНИЯ.

Фарис всегда думал, что Возлюбленная мудра и обладает безукоризненным нравственным чутьём — чистым и свежим, как лес, в котором охотится; но сейчас он не знал, права ли она полностью.

Разумеется, она может быть неправой — ведь она живое существо с яркой и порывистой душой, и душа в ней сильнее ума мыслителя. Фарис принимал это с тем же восторгом, что и всё прочее в ней: холодное, математически-стерильное совершенство обратило бы Возлюбленную в подобие тауриллиан.

МОЖНО НАГОВОРИТЬ МНОЖЕСТВО КРАСИВЫХ СЛОВ, — продолжала Возлюбленная, — И НИЧЕГО НЕ СДЕЛАТЬ, КАК ЧАЩЕ ВСЕГО И ПОСТУПАЮТ ДВУНОГИЕ. КАК ПОСТУПАЛИ ТАУРИЛЛИАН: ОБЕЩАЯ ВСЕМ БЛАГО, НА САМОМ ДЕЛЕ ОНИ ЖЕЛАЛИ ЕГО ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ. ОНИ НАСЛАЖДАЛИСЬ ЖИЗНЬЮ, РАСПЛАЧИВАЯСЬ ЖИЗНЯМИ ДРУГИХ — ТАК, СЛОВНО ОБЕТОВАННОЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ИМ ОДНИМ, СЛОВНО НЕ НУЖНО БОЯТЬСЯ ВОЗМЕЗДИЯ… НО ВСЕ ПОЛУЧАЮТ ТО, ЧТО ЗАСЛУЖИВАЮТ, — эти слова, неожиданно жестокие в устах Возлюбленной, на несколько минут повергли Фариса в задумчивость. То, что заслуживают… Всегда ли это так и правильно ли это? — И ВОЗМЕЗДИЕ ИМ ПРИНЁС ПОВЕЛИТЕЛЬ. ПОТОМУ МОИ БРАТЬЯ И НЕ ЗНАЮТ, ДОЛЖНЫ ЛИ МЫ ВИДЕТЬ В НЁМ ВРАГА. ОН ВЕДЬ ИЗГНАЛ КУДА БОЛЕЕ СТРАШНОЕ ЗЛО — ЗЛО УРАВНЕНИЯ, ПОДЧИНЕНИЯ ПОД НАЛЁТОМ КРАСОТЫ И ОБЕЩАННЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ… ТАУРИЛЛИАН УМЕЛИ ОЧАРОВЫВАТЬ, РАССУЖДАЯ О ВСЕОБЩЕМ МИРЕ, РАВЕНСТВЕ И ПРОЦВЕТАНИИ. ТЫ НЕ НАХОДИШЬ, ФАРИС?

Он снова вздохнул; похоже, это начинает входить в глупую привычку… Жаль, что цветы, сорванные для Возлюбленной, всё-таки завяли в пути. Раньше Фарис никогда не являлся к ней с пустыми руками.

— Тауриллиан были злом, не отрицаю. Но и кара, на которую обрёк их Повелитель, далека от милосердия… Он отлучил их от Обетованного, навсегда отрезал от родного мира — как от плода отрезают гнилую часть. Без жалости. Где они теперь? Чем стали их души на просторах Мироздания? Никому не ведомо. Если и нужно бояться силы Повелителя, то, мне кажется, из-за этого.

НЕ МОГУ СОГЛАСИТЬСЯ С ТОБОЙ, ФАРИС, — он наконец-то заметил тонкие огнистые штрихи зрачков Йарлионн — у древесных драконов они были не чёрными, а янтарно-жёлтыми. Словно под мирным зелёным склоном — радужкой — клокочет лава. — ИНОГДА ЖЕСТОКОСТЬ ОПРАВДАННА. ИНОГДА ЛИШЬ НАСИЛИЕ ПОБЕЖДАЕТ НАСИЛИЕ.

— Надеюсь, не всегда, — выдавил он. — Эта девушка, Уна, просто поговорила с Двуликими к югу отсюда, возле нашей стоянки, и они поклялись прекратить набеги. Мы уладили это, не развязывая войну.

В ТАКОМ СЛУЧАЕ ОНА СОТВОРИЛА ЧУДО. ЭТО СКОРЕЕ РЕДЧАЙШЕЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ, ЧЕМ ПРАВИЛО, — с сочувствием, но твёрдо проговорила Возлюбленная. Зелёный силуэт кого-то из её братьев прочертил небо над переплетением ветвей; Фарис смотрел, как дракон, растянув крылья по волне ветра, летит к хребту — быть может, присмотрев горную козу на ужин. Отсюда он казался крошечным, с ноготь; всё же какая головокружительная высота… Фарис жалел о том, что никогда не увидит мир так, как видит его Возлюбленная — с небес, — а порой, наоборот, радовался этому. Мысль о полёте пугала его не меньше, чем мысль об «оправданной жестокости». — И С ТАУРИЛЛИАН ТАК БЫ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ. НИЧТО НЕ УВЕЛО БЫ ИХ С НАМЕЧЕННОГО ПУТИ. ОНИ ЗАБОТИЛИСЬ ТОЛЬКО О СЕБЕ — И ПОЛУЧИЛИ ПО ЗАСЛУГАМ. В ЭТОМ СМЫСЛЕ Я ОДОБРЯЮ ПОВЕЛИТЕЛЯ. ОН РЕШИЛСЯ.

— Но он не…

СЛОВА НИЧЕГО НЕ МЕНЯЮТ К ЛУЧШЕМУ. МЕНЯЮТ ПОСТУПКИ.

Возлюбленная уловила робкое возражение Фариса — «он не попробовал другие пути, другие развилки Гирдиш» — ещё в мыслях, раньше, чем тот успел его озвучить. Щёки предательски вспыхнули. Фарис давно понял, что Возлюбленная не доверяет словам — написанным или сказанным. Даже словам древних мудрецов, которые он так бережно переводил и хранил на глади табличек. Пожалуй, это их различие было существеннее многих других: сам он мыслил словами, жил словами и был убеждён, что всё Мироздание на них держится.

— Ты права. Наверное, бесполезно было переубеждать их… Но значит ли всё это, что ты не против его возвращения? Ты будто защищаешь Повелителя — вопреки его силе. Примерно так же говорила и Бергарот.

Возлюбленная долго молчала. Фарис уже отчаялся получить ответ, когда услышал в шорохе листвы её вздох — особый вздох, в язычках зелёного пламени и струйках дыма.

НЕ ЗАЩИЩАЮ. Я ЛИШЬ СЧИТАЮ ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЗМОЖНЫМ И СПРАВЕДЛИВЫМ ДЕЛОМ… ХОТЬ И БОЮСЬ ЕГО. МЫ ПРИМЕМ РЕШЕНИЕ ВСЕ ВМЕСТЕ. Я УЖЕ СЛЫШУ МЫСЛИ БРАТЬЕВ. МЫ ОБЪЯВИМ ВСЁ В НАШЕМ ХРАМЕ, НА ЗАКАТЕ, СЕГОДНЯ ЖЕ.

«Своим храмом» драконы Эсаллара называли руины древнего храма тауриллиан. Когда-то — в ту эпоху, когда лес не разросся в этих краях столь властно, — здесь стоял один из городов бессмертных чародеев. Теперь его останки, точно каменные кости, то тут, то там попадались в тёмно-зелёной глуби леса. Фариса они всегда наводили на печальные мысли — о том, как легко и беспощадно время уничтожило и этот город, и всю жизнь тауриллиан. Целиком.

Что-то злорадное, даже глумливое было в этих развалинах — в поваленных колоннах, обвитых плющом, в изъеденных дождями и насекомыми пористых стенах, в остатках красноватых, желтоватых или белых лестниц, домов, открытых портиков… Иногда попадалась искусная полустёртая резьба, а ещё — следы сползшей краски. Тауриллиан с одинаковым мастерством создавали фрески и руками, и магией; однажды Фарис увидел втоптанную в землю плитку, на которой с удивительной точностью, правдоподобно до каждой мышцы, были изображены беседующие кентавры. Их гнедые, вороные и чалые шкуры блестели под невидимым солнцем, в курчавых бородах был прорисован каждый волосок. Стряхнув землю и налёт мха с плитки, Фарис долго рассматривал её, но потом оставил в лесу. Его не поняли бы в садалаке, если бы он притащил туда образец искусства тауриллиан. Особенно долго возмущался бы старец Паретий.

Больше всего его изумляло то, что посреди леса сохранились и остовы бытовых построек: помимо колонн храмов или круглых площадок непонятного предназначения (для магических поединков?…), вполне можно было встретить развалины лавочек с узкими окошками и каменными прилавками, высокие круглые печи, от которых словно ещё вчера пахло хлебом, сливы для воды и углубления фонтанчиков из купален. Как-то раз Возлюбленная показала ему место, похожее на кузницу агха (точнее, на то, как она, по представлениям Фариса, должна была выглядеть): бесформенное нечто, напоминающее наковальню, огрызки стен и каменных полочек, изъеденные ржавчиной инструменты на земле… Впрочем, тут нет ничего странного: в своих владениях тауриллиан привечали всех, и в эпоху их могущества — до возвышения людей и пленения бессмертных на лоскутке земли за Пустыней — среди мрамора и песчаника их городов на равных звучали наречия агхов и боуги, кентавров и Двуликих, крылатых майтэ и даже русалок (главным образом — в приморских или приозёрных селениях).

И, конечно, драконов. Сородичи Йарлионн сохранили много преданий о том, с каким вниманием и почтением относились к ним тауриллиан, не препятствуя их охоте и иногда — без настойчивости — приглашая в гости. Порой Фарис пытался представить себе, как над многоязыкой суетой широких улиц и лавок, над громадами дворцов тауриллиан, над их ароматными винами, нежными тканями, купальнями в камнях и позолоте бились широкие кожистые крылья — алые, серебристые, а самое главное — зелёные. Уже от воображаемого зрелища на миг захватывало дыхание.