Чтение онлайн

Шун-Ди прищурился, проверяя: нет, это определённо не тот самый ящик. Не ящик из-под Вещи, как они называли его между собой с Лисом. Да и Лиса не видно — тот должен был проследить, чтобы Иней до конца выгрузки вёл себя тихо.

А при необходимости — убедить гребцов и матросов в порту, что так всё и было. Лис это может.

— Не знаю, Сар-Ту. Партия какого-то из моих масел?

— Нет, Шун-Ди-Сан. Там большая оловянная штуковина, выкрашенная под серебро, — густые брови Сар-Ту сошлись на переносице; Шун-Ди с досадой почувствовал, как подпрыгнуло, ударившись о рёбра, сердце. — Вельможа из Совета дал её мне. И заплатил — примерно столько же, сколько ты. Как раз перед нашим отбытием.

У Шун-Ди пересохло во рту. Он перевёл взгляд на два изогнутых кинжала на поясе Сар-Ту — тот никогда не расставался с ними обоими. Рукоятки были обтянуты красной кожей. Шун-Ди знал, что возле циновки капитана всегда дремлет лёгкий боевой меч — не менее стремительный, чем эти кинжалы…

Не было никакого смысла спрашивать, за что именно заплатили Сар-Ту. Как и выяснять, что он должен был подменить фальшивым посеребрянным яйцом — чтобы обмануть незадачливых похитителей.

Советники догадывались, что он попытается совершить кражу и бежать. Они хотели зарезать, как свиней, и его, и его предполагаемых союзников. Они знали Сар-Ту как человека без чести и были уверены, что не потеряют яйцо.

Только преданность Сар-Ту — бездумная преданность — спасла его, и Лиса, и… Инея. Лишь в одном советники просчитались.

Шун-Ди схватился рукой за перила, чтобы не упасть. Чайки вопили по-прежнему надрывно, но ему всё меньше верилось, что он на самом деле в Хаэдране. Что это не посмертное видение, утешительно посланное Прародителем.

— Кто это был, Сар-Ту? Кто заплатил тебе?

Сар-Ту дёрнул голым плечом.

— Не знаю его имени. Глаза подкрашены, бровей почти нет, а голос нежный, как у девки. Пахнет твоими маслами — ванильным, кажется, Шун-Ди-Сан… Я выслушал его и взял золото, а потом выкинул в море.

Ар-Эйх. И ожидаемо, и обидно… В Доме Солнца он вёл себя, как главный заступник Шун-Ди.

Хорошо, что он давно вырос и научился не доверять заступникам. Даже опекуну он так и не доверился до конца. Возможно, старику было больно — больнее, чем ему сейчас.

Больнее, но не страшнее.

— Ещё только один вопрос, Сар-Ту, — полушёпотом проговорил Шун-Ди. Он не знал, как выразить свою благодарность — разве что поклониться в ноги, как отцу, учителю или королю, но… Здесь, на палубе, на глазах у команды и половины порта? Сар-Ту точно не будет в восторге. Нет больше рабов и хозяев. Он сообщил ему то, что счёл нужным — и тогда, когда требовалось. Как надо — любимые слова бывшего (между прочим) пирата. Как подобает мужчине, давшему слово чести — какая разница, сколько лет назад? Древний кодекс Минши, позабытый его правителями. — Только один, и ты не увидишь больше ни меня, ни Лиса. Они говорили о чём-то ещё — досточтимый Ар-Эйх и другие? Называли какие-нибудь ти'аргские имена?

Как раз в этот миг гребцы стащили со сходен последний ящик с лекарствами и радостно затрещали, хлопая друг друга по спинам. На твёрдой земле их немного пошатывало. Хаэдранские нищие, расхаживая по порту с высокомерием лордов или вельмож из Минши, поглядывали на них снисходительно.

Сар-Ту гулко кашлянул в кулак — будто камень уронили в колодец — и кивнул.

— Да, Шун-Ди-Сан. Одно имя было, и я запомнил его для тебя. Риарт Каннерти. Мёртвый Риарт Каннерти. Они сказали: я должен следить, чтобы ты держался подальше от его сторонников и друзей. Чтобы гребцы не смели упоминать его — и чтобы в порту, если всё ещё будешь жив, ты не добрался до его знакомых. Наместник Велдакир — друг Светлейшего Совета, сказали они. А этот Каннерти-Го — враг наместника Велдакира, предатель своей присяги. Враг порядка в Обетованном.

Шун-Ди всё-таки сложил руки и поклонился в пояс — как другу. Плащ мешал, но он понадеялся, что капитан и так угадает, сколько в его жесте было почтения и признательности.

— Как и я отныне, Сар-Ту… Но тебя я больше не втяну в это. Обещаю. Едва ли мы встретимся — если только не в Минши.

Сар-Ту моргнул и коснулся чёток — они висели у него на поясе, рядом с кинжалами.

— Прощай, Шун-Ди-Сан. Да хранит тебя милость Прародителя. Тебя и память о твоём отце.

Сдавленное бормотание нараспев доносилось из-за двери:

— Аллунуэ. Са'аллунуэ, Индрис, тэ'арви?

Индрис что-то ответила (Уна смутно слышала её мягкое, размеренное мурлыканье), но слов нельзя было разобрать. Плеск воды и ледяные капли, время от времени попадавшие Уне на лицо и забиравшиеся под капюшон плаща, тоже этому не способствовали.

Со вчерашнего вечера, не прекращаясь, лил дождь — шумел, точно морские волны, свирепо вбивался в стены и крыши. Капли стучали по занозистым доскам конюшни, а из желобка хлестал непрерывный поток — желобок был слишком узким, чтобы противостоять такому напору. Долгих ливней никто не ждал, потому что лето выдалось сухим и жарким; но тут небо над Ти'аргом будто решилось вспомнить, что скоро осень, и напиталось чернотой, которая до сих пор не смогла излиться.

Ночью, вдобавок к этому, была гроза. Молнии исчертили небо, как реки на картах в кабинете дедушки. Уне не спалось от грома — или, может, от Дара. Или от докучиливых воспоминаний о тракте: стоило остаться одной, без Индрис, слуг или Гэрхо — и перед ней опять вставало ревущее пламя и глаза наёмника на тракте, почти вылезшие из орбит от ужаса.

У него были карие глаза.

Не спалось ей ещё и оттого, что следующей ночью (теперь уже прямо этой — жуткий момент, когда «сейчас» наступает, когда больше нечего ждать) лунный цикл должен был войти в нужную фазу; а значит, придёт пора собирать ежевику для зелья. Собирать её в компании с матерью — и умелая сводница-Индрис, конечно, устроит всё так, что они обязательно останутся наедине. И поговорят.

Об её отце. О лорде Дарете.

Уна заранее (на всякий случай) приучала себя произносить это, хотя бы безмолвно, по отдельности. Было нелепо и страшно. А ещё — почему-то — немного смешно.

Наверное, страх всегда связан со смехом. И то и другое — нарушение нормы. Поэтому, видимо, ей бывает так жутко от присутствия Гэрхо, от его не по годам взрослого взгляда и детских выходок.

Глупые мысли. Запутанные и ни к чему не ведущие. Потирая ноющий лоб перед полурастаявшей свечой на столе (по стенам плясали тени — совсем как в детстве; будто молодая, стройная тётя Алисия сейчас войдёт и примется рассказывать сказки), Уна признавалась себе, что вряд ли когда-нибудь после сможет спокойно смотреть на ежевику. Особенно после тех писем: дерзкого бунта Индрис и другого послания, которое наверняка сжёг до тошноты честный Бри. Наверняка — поскольку она не спрашивала.

Мать обижена на неё. Она вообще едва с ней разговаривает после Риарта, отца и дяди. После того, как начались занятия магией.

Мать обижена и боится. Как и дедушка, как и дядя Горо (хотя её бы точно не порадовало такое сравнение), она боится всего, что связано с колдовством. Бояться собственного ребёнка… Должно быть, это больно и унизительно.

И менее закономерно, чем бояться собственной матери. Менее нормально. То есть — страшно или смешно.

А теперь, наутро, ещё и приехал друг Индрис. Непонятно, как он так быстро добрался до Кинбралана; а впрочем, понимать и не нужно — Отражение есть Отражение… Хвалёный мастер Нитлот оказался тщедушным и нездоровым на вид, лопоухим, а ещё с огромной плешью — почти лысым. Более неказистым, чем профессор Белми; вообще он чем-то сильно напомнил Уне профессора, разве что с более водянистыми и неопределёнными чертами лица. Встречая его внизу (лёгким, но благосклонным кивком-полупоклоном, как ти'аргской леди подобает встречать незнатного гостя), Уна с трудом скрыла разочарование. Индрис ведь говорила о нём как о превосходном волшебнике, о боевом маге — а тут… Ни её собственной смеси игривости и опасности, ни мрачного величия лорда Ровейна на портрете. Сутулый и уставший, побитый жизнью человек.

То есть — не человек, разумеется.

Мастер Нитлот спешился, неловко поклонился, взглянул на неё сквозь дождь. Его балахон насквозь промок; капли серебристо мерцали на рамке зеркала, видневшегося из-под плаща. Лошадь, точно по заказу, была мышастой и пожилой, слегка хромавшей. Её увёл Бри: он теперь всё чаще заменял старого конюха, имевшего не меньше бед со здоровьем, чем привратник.

А возможно, всё дело в Эльде — невесте Бри и дочери конюха.

Ну уж нет. С какой стати ей, Уне Тоури, думать об этом?