Чтение онлайн

— Ты действительно нуждаешься в этом, Уна?

Она вздрогнула: не верилось, что мать заговорила первой. Очередной куст без единой ягоды; и где бахвальски обещанное Индрис «полным-полно»?

— В листьях ежевики? Это для зелья. Индрис хочет научить меня…

— Нет, в этом вообще. В уроках этих проходимцев. В магии.

В мягком голосе матери не слышалось ни страха, ни отвращения — зато улавливался упрёк. Уна осторожно покосилась на неё.

— Они не проходимцы. Они не требуют ни денег, ни чего-то ещё.

— Вопрос не в деньгах, и ты это знаешь, дорогая, — мать подошла ближе и коснулась её локтя; Уну обдало приторностью роз и ванили. Дорогая?… — Я лишь хочу защитить тебя. Хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью. Теперь, без отца и дяди… Я понимаю, как тебе нелегко, но, возможно, ты зря отдаляешься от меня? Девочка моя, я мечтала о любви и счастье для тебя. Не о зельях, птичьих костях и заклинаниях.

Что ж, видимо, придётся сейчас.

Индрис права: надо было уже давно.

— Но что, если всё это — часть меня? — Уна остановилась под осиной и опустила лампу — так, чтобы лицо осталось в тени. Сердце колотилось, совсем как в тот больной день, когда она получила зеркало. — Если я не могу без всего этого? Я родилась с этим, мама. Мне это нужно. Заклинания, и зелья, и птичьи кости… — Уна сглотнула — но горло было сухим, как гербарии, аккуратно составленные по заданию профессора Белми. — Прости, но это не изменить. Я ведьма.

— Какое ужасное слово, — сдавленно прошептала мать. Осиновый лист ласкал её круглую щёку, точно детская ладонь; наверняка он был мокрым, но она не замечала его. — Не зови себя так, прошу.

— Тогда ты не зови себя леди Тоури. А Индрис с мастером Нитлотом пусть не зовут себя Отражениями. А тётя Алисия — матерью двух детей, — Уна на миг прикрыла глаза. Она уже и не помнила, когда в последний раз позволяла себе говорить с матерью таким тоном. Вполне возможно — никогда: смелости хватало обычно лишь на мысленные жаркие речи или на безмолвный протест. Дядя Горо вёл себя иначе, и доставалось ему значительно больше. — Мы — те, кто мы есть, мама. Ни больше, ни меньше.

Голоса Отражений отдалились ещё сильнее, в глубь рощи. За стволами осин рыжел дрожащий огонёк — факел мастера Нитлота.

Мать закрыла руками лицо. У Уны упало сердце: о, пожалуйста, только не слёзы… Этого она не выдержит. Всё будет потеряно. Все серьёзные разговоры полетят в бездну.

— Я боялась этого… О, я так этого боялась. Ещё до того, как ты родилась.

— Боялась чего? Что мне передастся магия Тоури?

Мать кивнула было, но потом затрясла головой — и тут же неуместно хрюкнула от смеха. В её красивом лице проступило что-то безумное. Уна прижалась боком к кустам.

— Ах, всё же это было так глупо… С моей стороны… Ужасно глупо. Но уже поздно. Ты права: ничего не исправить. Дарет и Горо мертвы, Риарт Каннерти — тоже, а тебя должны учить эти твари… Выхода нет.

— Моя магия как раз и сможет защитить нас. Если есть кто-то, кто желает нам зла, у него будут причины остерегаться, — Уна слышала, как жалко и неуверенно звучит её голос, особенно в безмолвной темноте, под шорох осин. Хорошо бы мать не слышала того же… Сова ухнула где-то рядом — перелетела из охотничьего леса за ними следом? Уна дёрнулась от неожиданности и подумала, что для полной картины не хватает только воя волков. — Ты ведь не веришь, что это были просто разбойники? Там, на тракте?

— А есть разница? — мать дёрнула плечом и выпрямилась, постепенно успокаиваясь. Уна смотрела, как она проводит кончиком языка по пухлым губам — точно Мирми, отведавшая сливок, — и понимала, что момент безнадёжно упущен. — Разбойники или наёмные убийцы… Они в прошлом. А нам нужно жить дальше, Уна. Мы обязаны жить дальше.

— Ты не обращаешься ни к наместнику Велдакиру, ни к королю. Я думала…

— Зачем лезть в улей — чтобы пчёлы разлетелись и ужалили? Нет, Уна, — мать грустно улыбнулась. — Нам никто не поможет. Если и выяснится, кто подослал этих негодяев, это не вернёт твоих отца и дядюшку… Они гниют вон там, — она кивнула в сторону усыпальницы. — И так теперь будет вечно. У Горо было полно врагов в Ти'арге. Больше, чем ты думаешь. Да и юный Риарт мог связаться с дурными людьми… — она вздохнула. — Как бы там ни было, я не желаю и не стану впутывать в это тебя. Никакая грязь не должна тебя касаться.

Уна хотела перехватить поудобнее тяжёлую лампу, но случайно прижала палец к раскалённому стеклу и зашипела от боли.

— То есть ты смирилась? Ты согласна оставить всё, как есть, и не добиваться правды?

— Правды иногда лучше не добиваться, — веско сказала мать.

В груди у Уны что-то горело — с неприятным и жирным чадом, как факел мастера Нитлота. Она поняла, что не скоро сумеет озаботиться поисками ежевики.

— Так чего же тогда ты хочешь от меня?

— От тебя, дорогая? Ах, сущих пустяков. Выйди замуж за достойного лорда и будь счастлива — только и всего. Как только закончится траур, мы подыщем…

— Как только закончится траур? — Уна бросила сумку на землю, стараясь унять дрожь в пальцах. Дар огненной рекой давил изнутри ей на вены, шептал ужасные слова на чужих языках — слова о ненависти и мести. Мать попятилась. — По-твоему, всё это так легко?… Теперь, когда мы без отца и дяди Горо, когда убили Риарта? Когда я стала… белой вдовушкой? — Уна усмехнулась. — Так ведь это называют крестьяне — невесту, у которой умирает жених?

Мать поморщилась.

— Милая моя, я столько раз говорила: повторять все эти нелепицы за простолюдинами…

— Я не пойду по этой дороге, мама. Ты не заставишь меня — разве что силой. Я выясню, кто убил дядю Горо и с кем, как ты сказала, связался Риарт… И что было в том письме, что ты приказала сжечь. Клянусь.

— А я клянусь, что не позволю! — женщина с осиновым листом на щеке тихо шагнула к Уне; её рука взметнулась в повелевающем жесте. Глаза казались чёрными, а не карими — двумя кусочками чёрного стекла на бледном, белом при луне, лице. — Этого не будет, Уна, пока я твоя мать! — её окрик вспугнул стайку ночных мотыльков, и они покинули куст, печально трепеща крыльями. — У тебя другая судьба. Отражения не будут вертеть тобой, пока я жива!

Всё. Терпеть Уна больше не могла. Она видела, как в неё — в переполненный кувшин — гулко и медленно, захватывающе медленно, падает большая последняя капля. Красная — не то вина, не то крови.

Она поставила лампу на траву, тоже подняла руку, и между пальцев затрещали крошечные голубоватые молнии. Мысленно произнесённого, пропущенного через сито воли заклятия хватило, чтобы удерживать их, — но Уну так трясло, что она не была уверена, надолго ли его хватит.

— Если мать — то скажи мне правду. О чём ты жалеешь? Что было «глупо с твоей стороны», мама? — одна из искрящихся молний дотянулась до куста, и несколько листков тут же осыпались пеплом. Под ними Уна увидела целую россыпь ягод ежевики — но это было уже неважно. — Я хочу знать. Я должна. Ты знаешь, о чём я.

Не отводи взгляд не смей отводить взгляд смотри на меня — я требую.

Сила переполняла Уну; она сжала зубы и направила её в зеркало — так, чтобы пучок молний разгорелся ярче. Мать смотрела на неё, не моргая и жалко скривив рот; по напудренным щекам текли слёзы.

— Уна… О боги… Чего ты хочешь? Ты знаешь всё… То письмо…

— Нет, не письмо. И не наместник Велдакир. И не Риарт. Правда, мама — Та Самая. Мой Дар. Наше прошлое, — спроси прямо — змеиным жаром в виски. — Кто мой отец? Дарет Тоури?