Я скажу тебе с последнейПрямотой:Все лишь бредни - шерри-бренди,-Ангел мой.Там, где эллину сиялаКрасота,Мне из черных дыр зиялаСрамота.Греки сбондили ЕленуПо волнам,Ну, а мне - соленой пенойПо губам.По губам меня помажетПустота,Строгий кукиш мне покажетНищета.Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли -Все равно;Ангел Мэри, пей коктейли,Дуй вино.Я скажу тебе с последнейПрямотой:Все лишь бредни - шерри-бренди,-Ангел мой.
2 марта 1931
***
Колют ресницы. В груди прикипела слеза.Чую без страху, что будет и будет гроза.Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.Душно - и все-таки до смерти хочется жить.С нар приподнявшись на первый раздавшийся звук,Дико и сонно еще озираясь вокруг,Так вот бушлатник шершавую песню поетВ час, как полоской заря над острогом встает.
2 марта 1931
***
За гремучую доблесть грядущих веков,За высокое племя людей,-Я лишился и чаши на пире отцов,И веселья, и чести своей.Мне на плечи кидается век-волкодав,Но не волк я по крови своей:Запихай меня лучше, как шапку, в рукавЖаркой шубы сибирских степей...Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,Ни кровавых костей в колесе;Чтоб сияли всю ночь голубые песцыМне в своей первобытной красе.Уведи меня в ночь, где течет ЕнисейИ сосна до звезды достает,Потому что не волк я по крови своейИ меня только равный убьет.
17 - 18 марта 1931, конец 1935
***
Жил Александр Герцевич,Еврейский музыкант,-Он Шуберта наверчивал,Как чистый бриллиант.И всласть, с утра до вечера,Заученную вхруст,Одну сонату вечнуюИграл он наизусть...Что, Александр Герцевич,На улице темно?Брось, Александр Сердцевич,-Чего там? Все равно!Пускай там итальяночка,Покуда снег хрустит,На узеньких на саночкахЗа Шубертом летит:Нам с музыкой-голубоюНе страшно умереть,Там хоть вороньей шубоюНа вешалке висеть...Все, Александр Герцевич,Заверчено давно.Брось, Александр Скерцевич.Чего там! Все равно!
27 марта 1931
***
Нет, не спрятаться мне от великой мурыЗа извозчичью спину - Москву,Я трамвайная вишенка страшной порыИ не знаю, зачем я живу.Мы с тобою поедем на "А" и на "Б"Посмотреть, кто скорее умрет,А она то сжимается, как воробей,То растет, как воздушный пирог.И едва успевает грозить из угла -Ты как хочешь, а я не рискну!У кого под перчаткой не хватит тепла,Чтоб объездить всю курву Москву.
Апрель 1931
Неправда
Я с дымящей лучиной вхожуК шестипалой неправде в избу:– Дай-ка я на тебя погляжу,Ведь лежать мне в сосновом гробу.А она мне соленых грибковВынимает в горшке из-под нар,А она из ребячьих пупковПодает мне горячий отвар.– Захочу,- говорит,- дам еще...-Ну, а я не дышу, сам не рад.Шасть к порогу - куда там - в плечоУцепилась и тащит назад.Вошь да глушь у нее, тишь да мша,-Полуспаленка, полутюрьма...– Ничего, хороша, хороша...Я и сам ведь такой же, кума.
4 апреля 1931
***
Я пью за военные астры, за все, чем корили меня,За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня.За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин,За розу в кабине рольс-ройса и масло парижских картин.Я пью за бискайские волны, за сливок альпийских кувшин,За рыжую спесь англичанок и дальних колоний хинин.Я пью, но еще не придумал - из двух выбираю одно:Веселое асти-спуманте иль папского замка вино.
11 апреля 1931
Рояль
Как парламент, жующий фронду,Вяло дышит огромный зал -Не идет Гора на Жиронду,И не крепнет сословий вал.Оскорбленный и оскорбитель,Не звучит рояль-Голиаф -Звуколюбец, душемутитель,Мирабо фортепьянных прав.Разве руки мои - кувалды?Десять пальцев - мой табунок!И вскочил, отряхая фалды,Мастер Генрих - конек-горбунок..............................Чтобы в мире стало просторней,Ради сложности мировой,Не втирайте в клавиши кореньСладковатой груши земной.Чтоб смолою соната джинаПроступила из позвонков,Нюренбергская есть пружина,Выпрямляющая мертвецов.
16 апреля 1931
***
– Нет, не мигрень,- но подай карандашик ментоловый,-Ни поволоки искусства, ни красок пространства веселого!Жизнь начиналась в корыте картавою мокрою шопотью,И продолжалась она керосиновой мягкою копотью.Где-то на даче потом в лесном переплете шагреневомВдруг разгорелась она почему-то огромным пожаром сиреневым...– Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый,-Ни поволоки искусства, ни красок пространства веселого!Дальше сквозь стекла цветные, сощурясь, мучительно вижу я:Небо, как палица, грозное, земля, словно плешина, рыжая...Дальше - еще не припомню - и дальше как будто оборвано:Пахнет немного смолою да, кажется, тухлою ворванью...– Нет, не мигрень, но холод пространства бесполого,Свист разрываемой марли да рокот гитары карболовой!
23 апреля 1931
***
Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,Я - непризнанный брат, отщепенец в народной семье,-Обещаю построить такие дремучие срубы,Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи -Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду,-Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахеИ для казни петровской в лесах топорище найду.
3 мая 1931
Канцона
Неужели я увижу завтра -Слева сердце бьется, слава, бейся! – Вас, банкиры горного ландшафта,Вас, держатели могучих акций гнейса?Там зрачок профессорский орлиный,-Египтологи и нумизматы -Это птицы сумрачно-хохлатыеС жестким мясом и широкою грудиной.То Зевес подкручивает с толкомЗолотыми пальцами краснодеревцаЗамечательные луковицы-стекла -Прозорливцу дар от псалмопевца.Он глядит в бинокль прекрасный Цейса -Дорогой подарок царь-Давида,-Замечает все морщины гнейсовые,Где сосна иль деревушка-гнида.Я покину край гипербореев,Чтобы зреньем напитать судьбы развязку,Я скажу "села'" начальнику евреевЗа его малиновую ласку.Край небритых гор еще неясен,Мелколесья колется щетина,И свежа, как вымытая басня,До оскомины зеленая долина.Я люблю военные биноклиС ростовщическою силой зренья.Две лишь краски в мире не поблекли:В желтой - зависть, в красной - нетерпенье.