Чтение онлайн

— Ишь ты. Мощь. Гептера[77] значит. Кто-нибудь прежде строил такие?

— Нет. Мы первые. И ещё крупнее построим.

Иероним посмотрел, как мастера крепили гипозомы — толстенные канаты, которые протягивали как внутри, так и снаружи вдоль бортов для дополнительной стяжки и защиты. Потом прошёл под днищем гептеры, между дриоксов, подпорок строящегося корабля, приподнятого над землёй почти на высоту человеческого роста. Провёл рукой по ароматным свежеструганным, ещё не просмолённым кипарисовым доскам, собранным в прочный набор корабельного остова, который финикийцы называли магалией. Доски точно пригнаны друг к другу и скреплены шипами из акации.

Нарождающийся гигант завораживал молодого кардийца. Иероним ежедневно подолгу торчал на верфях, любуясь, как плотники ловко и умело гнут распаренные доски, подгоняя их так точно, что травинку в щель не просунуть. Пользуясь привилегиями «придворного историка» Антигона, он вникал в секретные чертежи Аполлодора и его помощников. Задавал вопросы.

— Как его имя? — обернулся кардиец к Неарху.

— Этот будут звать — «Котт».

«Котт» — сын Урана и Геи. Сторукий великан, сторожащий мятежных титанов, низвергнутых в Тартар Громовержцем.

Его брат «Гиес» уже спущен на воду. А другой брат, исполин «Бриарей» строится в соседнем неорионе. «Бриарея» будут приводить в движение четыре сотни гребцов — самый большой корабль, когда-либо построенный в эллинском мире. По крайней мере, так полагал Антигон.

Неподалёку рабочие под руководством Протея собирали машину для «Бриарея», которая будет способна метать камни весом в талант. Это чудовище, пятнадцати локтей в длину, десяти в высоту и столько же в ширину, невозможно ворочать. Стрелять оно будет только по курсу и предназначено не для морского боя, а для обстрела прибрежных крепостей, Тира в первую очередь. Во флоте, который строил Антигон, такой здоровенный палинтон был единственным, но машины меньших размеров, включая стрелометы-эвтитоны, ставились на корабли во множестве.

В афинских афрактах,[78] принёсших Фемистоклу победу над флотом Ксеркса (в который входили финикийцы, египтяне и ионийские эллины), гребцы ничем не были защищены от стрел и дротиков противника. Однако лёгкая подвижная триера отличалась большой маневренностью и скоростью. Эпибаты избегали рукопашной, предпочитали бить врага издали, и сходиться в палубной свалке только в крайнем случае. Основным средством ведения боя долгое время оставался таран. В какой-то момент коринфяне, а следом за ними жители Сиракуз опробовали иную тактику боя. Они стали применять машины. Именно тогда корабли начали расти вширь. К каждому траниту и зигиту подсадили ещё одного гребца, и триера стала пентеру. Потом она превратилась в гексеру Дионисия. В гептеру Александра и октеру Антигона.

— Македоняне не морской народ, — с видом знатока и превосходством рассказывал Иерониму Неарх, сын критянина, родившийся в Амфиполе и ни разу в жизни на Крите не бывший, — предпочитают грубую силу. Во всех морских сражениях они не полагались на таран, ибо в искусстве маневрирования уступали своим врагам. Предпочитали сойтись борт о борт и одолеть врага в рукопашной схватке. На такой массивный широкопалубный корабль эпибатов можно посадить гораздо больше, чем на триеру, и эта толпа одолеет кого угодно.

— Но большой корабль неповоротлив, — возразил Иероним, — как он сможет увернуться от удара в борт?

— Всегда потребны корабли поменьше, чтобы прикрыли и не допустили врага.

Аполлодор начальствовал над плотниками, что занимались заготовкой деталей остова кораблей, вытёсывали тропы, стэйры, акростоли. афластоны, парексейресии,[79] строгали доски для набора, выпаривали и гнули дерево. Тут требовалось соблюдать точность и единообразие, без этого не оснастить больше сотни кораблей за лето, как хотел Антигон.

Из верёвок и колышков киприот прямо на земле создавал разметку, он мог с точностью до половины пальца по памяти перечислить все важные размеры триер и пентер. И даже гигантов «гекатонхейров», которых прежде не строил.

Диона и Ксантиппа Аполлодор всегда ставил руководить набором бортов. Протей занимался оснасткой и машинами, а Багавир и Сахра лили тараны.

Сейчас без Диона работа там как-то не спорилась. Аполлодор ценил Репейника не столько за золотые руки (хотя и за них тоже), сколько за умение сколачивать из людей, часто незнакомых, этакий живой триспаст, где каждая «деталь» умело подогнана и работает слаженно с другими. Там, где самому Аполлодору приходилось орать и раздавать тычки, Репейник обходился шутками и прибаутками. У него даже ленивые рабы не отлынивали без битья. И вот как же некстати угораздило его влезть в ту глупую драку… Нет, к Антенору Аполлодор относился с симпатией, но тот всё же был скорее случайным попутчиком. Если выбирать между ним и товарищем, знакомым много лет, то… собственно и выбирать тут не из чего. А Дион жил скорее по сердцу, чем по уму. Ну и куда его сердце с душой отзывчивой завели? В порт, на склады какие-то, где он уже который день прятался от людей епископа между ящиками, тюками с шерстью и пифосами.

Неарх заявил, что всё с Антигоном порешал, но Аполлодор не поверил. Этот епископ ещё на том постоялом дворе недвусмысленно дал понять, что ему палец протяни — руку по локоть откусит. Мало ли что там Антигон сказал, епископ от Диона стрелу схлопотал, а такие, как он подобное не спускают.

Киприот теперь затылком чувствовал пригляд, даже когда на верфях не видно было посторонних. Поди запомни всех, тут тысячи людей.

Еду Диону Аполлодор относил сам. Хотел сначала отправить Сахру, но передумал. Парень слишком прост, слежку не заметит. Да и приметен уж больно, увалень добродушный.

Репейник уподоблялся собаке Диогену уже двенадцать дней, когда Аполлодор, вновь завёл разговор о том, что делать дальше.

— Не отстанет он. Ретивый уж больно, копытом землю роет.

— Сука… — буркнул Дион с набитым ртом.

Он уплетал принесённые товарищем лепёшки и забивал неразбавленным вином.

— В порту толкался сегодня? — спросил Аполлодор.

— Нет, конечно, — не моргнув глазом ответил Дион, — что я, дурак что ли?

— Дурак-дурак, — невесело усмехнулся Аполлодор, — и враль. С таким шилом в заднице, как у тебя, никто на месте не усидит.

Дион скорчил обиженную рожу.

— Стало быть, новости не знаешь? — спросил Аполлодор.

— Про Диоскорида? — прочавкал Дион, — нет, не знаю.

Аполлодор не удержался и прыснул в кулак.

В Сидон пришёл родосский флот, восемьдесят триер и пентер под началом наварха Диоскорида, двоюродного племянника Антигона. Родос прежде склонялся к дружбе с Лагидом, но Антигон послал на остров своих доверенных людей — Мосхиона и Потомения и они сделали архонтам такое предложение, от которого те не смогли отказаться.

Эти корабли стали уже не первым пополнением флота Циклопа. За несколько дней до них пришли сорок триер самосских союзников под началом наварха Фемисонта. Их Неарх сразу отправил к Тиру, блокировать город с моря, однако Диоскорида придержал. Родоссцы предоставили Антигону только корабли, а людей дали немного — только кормчих, проревсов, келевстов и часть матросов. Все гребцы были карийцами, набранными наспех, не слишком тренированными. Их к тому же и не хватало, как и эпибатов, коих вообще полный комплект насчитывался менее чем на дюжине кораблей. Свалилась на Неарха очередная головная боль — навербовать новых воинов. Непростое это дело. Тех, кто в Сидоне и окрестностях вызвался добровольцем повоевать за Одноглазого, тот уже увёл к Тиру. Где новых взять? А кое-какие корабли и вовсе требуется дооснастить.