Чтение онлайн

Тюлеген показал взглядом на замерших в немом вопросе любителей шашлыка и что-то быстро зашептал Хужаеву.

В шашлычной сделалось совсем тихо...

Когда дверь распахнулась с пронзительным скрипом, все были заняты своими мыслями, а Тюлеген Поэт все еще шептался с Хужаевым. Дым синими спиралями крутился под закопченным потолком, и шашлычная тонула в полумраке. Широкая полоса желтого света ворвалась со двора. Тогда все увидели - в шашлычную зашел чужой, и всем стало нехорошо.

– Вот здорово! А нам Хайдар болтал, что шашлыка нет. Хорошо, мы вернулись!
– проговорил осанистый молодой армянин. Его приятное с выразительными чертами лицо приветливо улыбалось. Выпуклые газельи глаза тоже улыбались.
– Э, Тюлеген, шашлыка здесь объесться можно! Что же твой Хайдар натрепался?

Только теперь спохватился Тюлеген Поэт:

– Это ты! Ай-яй-яй, друг Ашот... армянин Ашот...

– Слава Арарату! И товарищ Хужаев здесь?.. Здравствуйте, товарищ начальник! Да тут еще... полон духан народу! Да что вы, воды в рот набрали или вас всех дракон прихватил? У твоего, Тюлеген, Хайдарки голова круглая, а мозги худые. Болтает: никого в шашлычной нет, пусто, а у тебя полна коробочка. Мек, ерку, ерек, чорс... о, ут, инны, масы*... Разве ты пропустишь базарный день? Все знают, ты из блохи жир вытопишь.

_______________

* Один, два, три, четыре и т. д. (детская армянская считалка).

И он с благодушной улыбкой разглядывал застывшие фигуры сидящих на помосте.

– А шашлыку-то целая арба. Эй, штурман! Эй, Зуфар! Иди сюда! крикнул он в сторону двери.
– Э, Тюлеген, друг, что у тебя, наконец, происходит? И что это за конспиративное сборище на базе шашлыка?

Ашот произнес слово "конспиративное", очевидно, без умысла, но сомнение затуманило его взгляд, и он, пряча смущение, взял сам с мангалки две палочки шашлыка и поискал глазами место на нарах.

Через порог переступил Зуфар. В низкой шашлычной он казался очень высоким. Нос с горбинкой, толстые губы, крошечные усики, острая бородка делали его похожим на батыра Равшана древних дастанов. Только форменная фуражка с золотым шитым "крабом" была совсем неуместна.

– Валяй, Зуфар, дружище! Целая арба шашлыка! Всем хватит!
– сказал с набитым ртом Ашот и хихикнул.

– Куда вы?
– вдруг озлился Хужаев.
– Шашлычная закрыта. Нет шашлыка. Понятно! За-кры-та!

– Здравствуйте, товарищ Хужаев, я вас...
– смущенно заговорил Зуфар, - вы мне... я к вам...

Он явно не ожидал встретить такого ответственного работника, как Хужаев, здесь, в шашлычной. Но то, что произошло дальше, удивило и потрясло и его и Ашота. Хужаев буквально завизжал:

– Что? Кого? Меня? Да как вы смеете! Да вы знаете, кто я? Да кто позволил?

Он покраснел, вспотел. Из горла у него вырвались неразборчивые звуки.

– О! О! Лаять - тоже ремесло.
– Обиженно Ашот кинул шампур с недоеденным шашлыком обратно на мангалку, вытер тщательно руки грязнейшим полотенцем и, сделав под козырек, повернул к выходу.
– Пошли, Зуфар! Оказывается, зоотехникам и штурманам шашлык не выдается... Графьям и только избраннейшей публике...

Молодой штурман растерянно озирался. Он тоже обиделся.

– Нельзя! Сказано, нельзя!
– никак не успокаивался Хужаев. Он подскочил к Зуфару и, тыкая ему пальцем в грудь, кричал: - Нельзя, нельзя! Не забывайтесь! Очистить помещение!

Ашот совсем не расположен был вступать с Хужаевым в пререкания, даже из-за шашлыка. Он боялся наговорить лишнего... Он и так уже успел брякнуть что-то вроде: "От дурака и сова улетит". Длинный язык укорачивает жизнь. Оставалось стиснуть зубы и покорно удалиться. Но тут же, полный изумления, он воскликнул:

– Сардар? Здесь?

Остолбенело Ашот застыл перед помрачневшим, прятавшим под кипенно-белой папахой свое рябое лицо туркменом. Оно было полно высокомерия и спокойствия, только шрам, рассекавший от уголка глаз до бороды всю щеку, предательски побагровел.

– Здравствуй, лошадиный доктор, - пробормотал сардар в полной растерянности.
– По-прежнему коней, баранов лечишь?

Но Ашот все еще не преодолел своего волнения.

– Ты, ты? Ты теперь? Разве теперь?
– Лицо его посерело.

– А ты... Кхм... бараний доктор теперь в Хазараспе?
– Шрам на щеке сардара посинел.

– Да, а ты? Ну, как твой быстроногий? Здоров?

– Напрасно ты только его лечил. Скоро проклятая пуля красноармейца пресекла его жизнь... э... ой...

Первое удивление прошло, и на смену ему родились подозрение и испуг.

– Значит... пуля...
– проговорил Ашот, - значит, ты...

– О творец!
– пробормотал сардар.

– Час от часу не легче!
– вырвалось у Ашота.

Но туркмен уже не смотрел на зоотехника. Он сверлил глазами лицо Зуфара. Нижняя челюсть сардара отвисла, по подбородку, бороде тонким красным ручейком струился почти кровяной сок шашлыка.

А Зуфар, не веря глазам, тоже смотрел на сардара, похожего, как две степные черепахи, на утонувшего калтамана Овеза Гельды.

Но между ними уже втиснулся Хужаев. Положив руку на плечо Ашота и повернув лицо к побагровевшему сардару, он, торопясь и спотыкаясь, заговорил:

– Вождь племени, так сказать... Сардар Овез... э... так сказать... э... отошел от... оставил заблуждения... э... порвал, так сказать, с... теперь на советской работе. Руководитель охраны колхозов от калтаманов. Хороший организатор.

– Здорово!
– воскликнул Ашот. Он все еще не мог прийти в себя от изумления.
– Пригласили волка защищать барашков!

Он оглянулся. Он искал поддержки у Зуфара, но еще больше растерялся, увидев его лицо: желваки ходили под скулами, глаза застыли, точно увидели опасную гадину. Зуфар пятился к двери, сжав крепко кулаки и пригнувшись в позе кулачного бойца, готового к отпору.

– Что с тобой, друг?
– недоумевал Ашот.

А его самого вежливо, но решительно теснил к двери Хужаев.

– Говорю вам - шашлыка нет... Понимаете русский язык, товарищ Арзуманян... шашлыка нет...

Дверь захлопнулась за спиной друзей, и они очутились на ярком солнце. Ашот, зажмурившись, стоял несколько мгновений неподвижно, собираясь с мыслями.

Сардар Овез Гельды! Жестокий, подлый... Его отлично знали все от Аму-Дарьи до Каспия... Чуть ли не единственный туркмен, которого сумели вовлечь в лоно православной церкви в конце прошлого века миссионеры из Петербурга. Его нарекли Николаем, дали паспорт на фамилию Котова, увешали грудь царскими медалями. Отщепенец, он жил близ Ашхабада всеми презираемый в своей одинокой юрте. Никто знаться с ним не желал. А в 1918-м, в страшный год английской интервенции в Закаспии, он вынырнул вдруг из неизвестности под старым именем Овеза Гельды и сделался очень нужным, очень полезным самому командующему английским оккупационным корпусом генералу Маллесону. И тут всем сделалось ясно, что Николай Котов, он же Овез Гельды, служил не только в царской охранке, но и в британской разведке, что он двоил. При англичанах Овез Гельды ходил в карателях и расстреливал, а когда англичан выгнали, ушел на север за железную дорогу разбойничать в пески Каракумы. Кто его не знал в Хорезмском оазисе! Разве не проливали в каждой семье слез по убитому отцу или сыну, по уведенной в пустыню жене или дочери? И разве сам Ашот мог забыть?.. От одного вида рябой физиономии Овеза Гельды у него засаднили старые шрамы на руках и спине. Свирепо тогда овезгельдыевские молодчики скрутили его колючим волосяным арканом. Долго на его лице не заживала кожа, после того как его волочили по песку и колючке. Долго каждый раз, начиная бриться, он поминал крепким словцом сардара Овеза Гельды. Ашот был молод и красив и, между нами говоря, любил свою молодость и красоту. И он, наверное, гораздо спокойнее перенес бы свое приключение, гораздо меньше ненавидел бы свирепого Овеза Гельды, если бы не царапины и ссадины, которые так долго пришлось залечивать и которых он так стеснялся. Он тогда ходил в женихах и ужасно боялся, что Лиза его разлюбит. Слишком уж шипы колючки исполосовали физиономию.