Чтение онлайн

Есть у человека во лбу точка такая - ху-зна - очень ценная точка. Если по ней ботфортом залудить - интересный эффект выйдет. Неожиданный. Будто пропрет противника. Только в точку эту попасть очень трудно. Противник - он все время башкой крутит: окружающим интересуется. Какие козлы... Вот бы, на шпагах с вами подраться... Я бы вам....

Бах!

Ушел от удара.

Слева сапогом - ушел.

Еще раз слева - вот, не ожидал - пропустил. Ну что же... Митрич учил меня удар держать.

А я ему - на! На! На! Испугались, гопота?

Саша про это прочел в одной книжке. "Mortal Combat" называется. Прочел, как он любил, - не разрезывая, книжка удешевленная была, без обрезки. Там о поражении противника через уязвимые точки много интересного рассказывалось.

Бухарь, блин, про это тоже читал. Когда они после концерта Шаляпина сошлись, Бухарь все атаки так выстраивал, чтобы в точку ху-зна попасть.

А если человеку в ху-зна попасть то, по древнекитайской философии, в нем пропадет и ху и зна; ян станет инем, а желтый дракон сыграет похоронный марш. В общем, все разладится.

С Брюсом Ли, кто-то рассказывал, так было. Прошел к нему на тренировку дедушка какой-то. Спросили его охранники: кто ты? А я Ху-Зна, ответил дедушка. Ну, дык, проходи, сказали охранники.

В общем, помер Брюс Ли.

Жаль конечно

* * *

Гарнитур был не новый. От Григорьева. Григорьев загородный особняк заново обставлял. Бери, сказал, Илья. Чисто французский. Знаешь где он раньше стоял? Где, спросил инспектор народного просвещения.

– А знаешь где, сказал Григорьев. На улице Анжу, он стоял, в доме 12. Понял, где он стоял? И у кого?

Понятия не имею, ответил Илья. Григорьев хохотнул. У торчка парижского одного стоял. А знаешь, с кем торчок тусовался? С кем, спросил инспектор народного просвещения. С Нижинским. Со Славкой? Пургу гонишь, не поверил Илья Александрович. Мамой клянусь, сказал Григорьев. Зуб даю. Сукой буду. Век воли не видать. Александрович, понюхай его, понюхай. В Париже, чай был, знаешь запах ихний. Когда фонари зажигают. Это же блин, значит, кому-нибудь нужно, когда по Champs Elys*es иллюминация. Помнишь?

Помнишь, сказал Илья Александрович. И - незаметно так - нюхнул.

– Да ладно тебе, - сказал Григорьев.
– Не в прогимназиях своих чай. На, - он взял со стола лакированный китайский подносик с аккуратными, придирчиво кем-то отмеренными горками белого порошка.

– Поздно, - выдавил Илья, сморгнув заслезившимися глазами.
– ...Поздно! Этот запах. Запах "Тонки-250" злая штука, помнишь?

– Еще бы, - насупился Григорьев.
– Только ты на людях-то об этом не болтай.

– Да ладно-о тебе, - протянул Илья.
– И так все знают.

– О чем это, интересно, все знают?

– Да о нас с тобой, дураках. О Митрохе. Я вот как запах "Тонки-250" услышу, так все, сливай воду.

Сливай окислитель.

Сливай!!!

Отсечка!

– А помнишь, когда...

...когда носитель был уже доставлен на стол. И вот-вот должна была вертикализация состояться. И тут, мать его, течь открылась. На топливных баках первой ступени. По уму, надо было носитель на хрен со стола снимать и назад в монтажно-испытательный комплекс везти. А Самому неймется. В общем, плохо все было. Решили течь по корпусу заваривать. А страшно. Тут ведь как долбанет, мало не будет. Носитель-то - мама не горюй!

Главный гавкнул в телефон: давай. Сгорим ведь, сказали ему. А мы уже горим, ответил главный. Синим пламенем. Выбора нет - панк или пропалк.

– Слушай, - усмехнулся Григорьев.
– А у меня шрам на пальце, между прочим, до сих пор - во, смотри. Помнишь, обожглись с тобой?

– Это сильно, - сказал Илья.
– Только помнишь ты, сколько там ребят-то полегло, да не с такими ожогами, а с реальными? А?

– Ты что меня, совсем за гада держишь, - заметил Григорьев помрачнев. Лицо у него раскраснелось - то ли от выпитой водки, то ли от гнева.
– Ты что,

Илья, забыл, как мы с тобой....

– Ничего я не забыл. Брось, Володя, извини, если ляпнул по пьяни что-то не то. Бывает.. Сам знаешь.

– Илья...

Григорьев взял дрожащей рукой стопку.

– Илья... Мы с тобой.... Мы с тобой столько, мать его так, прошли, что нам нечего друг перед другом ломаться, да? Слушай, Илья.... Я вот, что думаю. Дети у тебя. Сыновья. Отличные парни. И у меня могли бы быть. А,

ведь, нету. Нету - хватанул я тогда рентген, ты же этой истории даже не знаешь, ты же демобилизовался уже. А я пахал. Служил, понимаешь. И не жалею.

Из глаз Григорьева закапали слезы.

– Да, не жалею. Потому что честно служил. Но, Илья... Ты прости меня за то, что плачу я... Знаешь, как об этом вспомню, глаза сами работать начинают. Я же Рафинаду звонил тогда. У меня трубка была - прямая, с самим Рафинадом. Я же, Илья, крутым тогда уже стал. Большим. Настоящим. Так мне казалось. Рафинад мне сказал - никаких проблем, на Землю Санникова лети, увидишь такое, чего никогда не видел. Слетал. Посмотрел. Увидел. Теперь все. До свиданья, девушки. Так что...

Григорьев потащил из кармана носовой платок. Уткнулся в него лицом.

– Так что, Илья, гарнитур забирай и не парься. Мне он на хрен не нужен. У меня, ты же знаешь, все заработало, бабки льются, дом новый буду покупать... А на хрена?..

– Володя, ты не бери в голову, - тихо сказал Илья.
– Ты успокойся, давай, как мужик, не в бабах счастье...

– Да ладно, Илья. Я все понимаю. Только, ты знаешь, смотрю я на тебя и страшно мне делается. Страшно за детей твоих.

– Почему, - искренне удивился Илья.
– Что же такого случилось? Я же их в строгости держу... Учатся - Сашку - на юридический отправляю, Вовка вообще мал, но успехи делает, однако...

– Не знаю, - тихо сказал Григорьев.
– Не знаю, Илья. Все так. Все правильно. Только, поверь мне, страшно что-то. Какие-то новые во мне способности открылись. После Земли Санникова. Так что смотри - приглядывай за ними. Мой тебе совет.

– А, чего тут смотреть, - весело сказал Илья.
– Наливай, давай, помнишь, как в молодости говорили - панк или пропалк?

***

Панк или пропалк.

Саша всегда удивлялся, как грузчики умудряются проносить по их узкой, с тонкими деревянными перилами лестнице такую громоздкую мебель. И бока ее не поцарапать, и перила не сбить.